Рогойский поправился на откидном сиденье. Высокое переднее стекло защищало его от ветра, который, надо думать, на задних сиденьях ощущался куда сильнее, потому что лицо генерала побурело, сливаясь цветом с высоким стоячим воротником застегнутой на верхний крючок шинели. Лицо офицерика не казалось таким гнилостно-зеленым, но и он выглядел не лучшим образом — осунувшиеся щеки, под глазами круги. Занятый до сих пор своими мыслями, Рогойский лишь теперь заметил, что оба они невероятно, чудовищно утомлены, что генерал, видимо, махнул на все рукой, а офицерик еще хорохорится и держится гоголем, потому что в противном случае просто расплачется. И внезапно, тронутый этим, он с чувством произнес:
— Желаю вам добраться до Парижа, очень желаю. — И добавил, поколебавшись: — Хоть это не так-то просто.
— А вы? — спросил адъютант.
— О, мне гораздо ближе до дома, — ответил Рогойский, щелкнув пальцами по никелированной ручке.
— Знаете, — офицер вновь наклонился к Рогойскому, — возвращаясь к этим рогаликам… Мне вспомнилась еще одна деталь. Забавно, как такие мелочи врастают в память. Так вот, господин майор, часть из них с маком и они вовсе не так уж хороши, пока свежие. Лучше их есть через несколько часов после выпечки и не мазать маслом, зато самые свежие должны быть непременно с тмином или с солью. — Он беспомощно улыбнулся и развел руками, похожий на затравленного зверька, слишком самолюбивого, чтоб демонстрировать страх. Рогойский понял: этот юноша — всего лишь смесь хорошего тона, петушиного гонора, явной беспомощности и еще, пожалуй, эгоизма, хотя две первые черты больше бросались в глаза и, по-видимому, преобладали. Он еще добавил: — Я всегда придерживался того мнения, что наша жизнь складывается из безделушек и пустячков, а не каких-то там… — и прочертил в воздухе круг. — А вы так не считаете?
Рогойский с одобрением кивнул.
Через пять часов езды после переправы через Буг, когда они проскочили по искореженному, накрененному вправо настилу моста, где шофер продемонстрировал и хладнокровие, и мастерство и провел машину по той его части, которая выступала из воды, цепляясь колесами за доски и опрокинутые перила, как альпинист цепляется за выступ, за малейшую выемку, — так вот, после пяти часов путешествия по безлюдному степному тракту, проложенному еще половцами, а может, и кипчаками, тракту, по которому двигались орды Чингисхана и турецкие войска, а в воздухе, если вслушаться, висят вскрики несмолкших янычарских пищалок и завывание запорожских бандур, они выскочили на шоссе Николаев — Одесса, контролируемое еще белыми войсками. Там было полно эвакуирующихся, точнее, бегущих солдат, много гражданских экипажей. Мелькали и пешие с узлами на спине и чемоданами в руках, среди которых попадались элегантные саквояжи из мастерских новодугинских умельцев, сделанные нередко по заказу, со следами наклеек знаменитых отелей, еще так недавно бережно переносимые лакеями во всех этих «Савоях», «Метрополях», «Георгах» и «Асториях».
В начале дня в нескольких верстах от города, когда уже долетал соленый запах моря, а в отдалении замаячили виллы предместья, их остановил казачий патруль. Старший, офицер в чине подъесаула, при виде генеральских эполет спрыгнул с лошади и с самым почтительным видом, впрочем, не без некой тайной иронии, что могло быть, кстати, следствием неосознанных флюидов, хотя, возможно, неосознанной была сама почтительность, а ирония явилась результатом того, что произошло с армией в последние месяцы, приблизился к автомобилю, отдал честь и спросил, куда они направляются.
— На дачу! — ответил, не размышляя, офицерик, а Рогойский громко и нагло расхохотался.
Подъесаул опешил, но тут же рассердился и соответствующим тоном заявил, что они по приказу коменданта города патрулируют шоссе, следят за порядком и обязаны независимо от званий…
— Генерала ожидает в порту французский миноносец, он доставит его в Марсель, — прервал его офицерик, — и меня, разумеется, тоже.
Тогда казачий подъесаул кивнул генералу и не без удовлетворения сообщил, что два французских миноносца и один корвет действительно стоят на рейде в нескольких милях от порта, но вряд ли приблизятся к берегу.
— В таком случае нам вышлют шлюпку, — заявил нимало не смущенный этим офицерик.
— Сомневаюсь, чтоб шлюпка могла добраться до берега, море вот уже две недели штормит, как это бывает осенью, — ответил подъесаул.
— Это уж не ваша забота, — заметил офицерик.
— Есть ли у вас при себе документы, топографические схемы, карты или же письменные приказы? — обратился командир патруля к Рогойскому.
— Нет, — ответил тот.
— Вас тоже предполагают эвакуировать в Марсель?
— Сомневаюсь.
— Ваш род войск?
— Кавалерия.
— По всей видимости, вы направляетесь в город, чтоб выехать из России?
— Хотите предложить мне что-то иное?
— Пожалуй. Если у вас ничего не получится, поступайте в распоряжение полковника Измайлова. Командующий тяжелой артиллерией. У него приказ обеспечить эвакуацию и оборонять город до конца.
Рогойский кивнул.
Подъесаул оглядел автомобиль, ткнул рукой в мотор и спросил:
— А автомобиль…
