— Французы не любят рано вставать, — добавил Рогойский. — То ли я это где-то читал, то ли мне кто-то рассказывал… — Он смолк, с изумлением и опаской уставясь на внутренность автомобиля, обитую черной кожей, на никелированные планки, на серебряные вензеля, скрещенные на внутренней стороне дверок, на металлические кружочки с эмблемой завода, изящно вкрапленные в резиновый коврик на полу. Мгновение ему казалось, что он ни с кем не разговаривает, никуда не едет, что просто стоит на обочине и без интереса рассматривает длинный светлый автомобиль, столь контрастирующий с серым пейзажем, автомобиль, в котором двое придвинувшихся друг к другу людей беседуют с оживлением и один из них, тот, что ближе к шоферу, похож на него самого. Рванувшийся вперед автомобиль постепенно исчезает из глаз, словно вонзается в низко висящее небо, но он не жалеет, что среди едущих нет его самого, точно так же как не жалеет, что остался один на открытых холодным ветрам просторах, ибо и там, в этих просторах, его тоже нету. Офицер о чем-то спрашивал, но вопрос не доходил до Рогойского, а может, он просто его проигнорировал, поскольку махнул рукой и с некоторым даже раздражением сказал, развивая тему, которая его не интересовала: — Ну, пойдете в кафе, а после?
Молодой человек откинулся на сиденье и, не обращая внимания на генерала, который не сделал пока ни единого жеста, не поправил шинели, не кашлянул, не потянул носом, а сидел окаменевший, ссутулившийся, с провисшими широкими плечами, — итак, не обращая внимания на генерала и тем самым нарушив правила, им же самим установленные, и поступив, следовательно, наперекор своей натуре, которая этим правилам, не вытекающим, впрочем, из необходимости, долга и ситуации, была до сих пор, как можно полагать, подчинена, молодой человек хватил кулаком по сиденью и помрачнел, как если бы то обстоятельство, что в Париже в шесть утра может не быть булочек, безмерно осложнило его существование здесь, на Украине, и в его гримасе было столько неудовольствия и досады, что это могло бы растрогать самого равнодушного наблюдателя, и Рогойский на это отреагировал, как отреагировал, кажется, и генерал. Пожалуй, это должно было их позабавить, но оба витали мыслями далеко, что исключало сочувствие Рогойского, а тем более генерала. И все-таки Рогойский сказал:
— Ну, предположим, вы попали в кафе, где булочки есть с самого утра…
Молодой человек раскрыл ладонь и вытянул пальцы, казавшиеся в черной, облегающей руку длинной перчатке какими-то особенно тонкими и длинными.
— Все-таки я помню… На улице Лизбон есть такое бистро, называется «Рио-7», открыто круглые сутки. В тысяча девятьсот четвертом году я вместе с матерью прожил полгода в Париже. Мы остановились в меблированных комнатах напротив этого бистро. Я ходил тогда на уроки рисования к профессору Гранье и страдал невропатией. Все, кто ходил на уроки рисования к профессору Гранье, страдали невропатией по причине его хамства, которое немногочисленные поклонники профессора называли темпераментом. Мне было тогда десять лет, и случалось, что на рассвете — а была как раз такая парижская зима, какую я себе сейчас представляю, — меня будили вывалившиеся из «Рио» живописные ее завсегдатаи, таких уже тогда было не так много. Мужчины разных возрастов, представители богемы, как о них думали или, вернее, как думали они о себе сами, крикливые, но не вульгарные, разумеется, экстравагантные, вызывающие у обывателей скорее чувство жалости и сочувствия, нежели отвращения и страха, причем им-то хотелось, скорей, как раз последнего, — так вот, эти мужчины, которым было в основном под пятьдесят, часто с рукописями под мышкой, проскальзывали по тротуару мимо невзрачных сонных работниц с соседней картонажной фабрики, коротконогих француженок с отставленными задами, в каждой из которых есть нечто от дамы и нечто от проститутки. Эти девушки спешили в «Рио» на утренний кофе и рогалики, в этом я уверен, потому что рогалики они из-за спешки доедали на ходу. Убежден, это было не позже чем между шестью и семью. Из-за этого проклятого недомогания мне случалось рано просыпаться.
Офицер глянул с удовлетворением на Рогойского, а потом скосил глаза на генерала, как бы желая сказать: «Дела обстоят лучше, чем казалось вначале, старина».
— Далеко это от бульваров? — спросил Рогойский с некоторым даже отчаянием в голосе, что доказывало: он потерял надежду, что тема свежей выпечки во Франции, на которую он сам же так неосмотрительно навел собеседника, будет вскоре исчерпана.
— Какое там! — воскликнул с энтузиазмом офицер. — Самое большее четверть часа пешком.
