Когда картина была закончена, Андрей то и дело останавливался и долго смотрел на нее. Он был очень доволен своей работой. Он смог изобразить небо таким же глубоким, каким оно бывает золотой осенью, смог подчеркнуть легкость, с которой по небу плыли облака и, смог написать картину настолько солнечной, что, глядя на нее, не оставалось сомнений в великолепной теплой погоде далекого города. Всё получилось изобразить так, как он и хотел. И это было восхитительно!
В его голове уже жило несколько сюжетов для новых картин. Но пока он не принимался за работу. Откуда-то он знал, что, если прямо сейчас возьмется за картину – за три острова в туманном озере или ярко оранжевую, огненную кисть рябины – то не сможет их написать в полно красе и великолепии. А всё ведь из-за чего? Из-за того, что эйфория от готовой работы, которую он назвал «Станция», заглушила бы все краски и эмоции новой картины. Потому, нужно было выждать. Нужно было наглядеться на «Станцию» до такой степени, чтобы захотелось отвести от нее взгляд и вдруг увидеть нечто тоже очень прекрасное. Вот только до этого прекрасного будет еще далеко, его еще нет этого прекрасного. И вот именно в этот момент и нужно будет брать чистый холст и приступать к работе.
Как-то глядя на «Станцию», Наталья Валерьевна спросила Андрея:
– Откуда взялся этот город? – в ее голосе было много непонимания и интереса. Она была задумчива и полностью поглощена работой Андрея. Сначала из-за того, что он был ее сыном, Наталья разглядывала картину – но только в самом начале. Быстро она сосредоточилась на самой картине, которая ей очень понравилась. Будто в музее на какие-то секунды она себя ощутила. Что-то интеллигентное, немного оторванное от рутинной жизни, заставляющее вспорхнуть легкой ласточкой задремавшую фантазию приходило к ней. И то было здорово!
– Ну… Я не знаю. Он мне приснился давно. Почему-то запомнился, – Андрей присел на табурет и, успокоив свое волнение, внимательно смотрел на мать. Он не показывал никому картину осенней станции в процессе написания. И тому было всего пару причин: Андрей стал малообщительным и никому постороннему не говорил о своем страстном увлечении, а родители не настаивали. Конечно, если бы они попросили Андрея, то он бы показал им холст с еще нечеткими очертаниями станции и золотых берез по правую сторону здания. Но они решили не лезть к Андрею, с завидным терпением ожидая, когда он сам им все расскажет и покажет.
– Андрюш, очень здорово!
– Сам не ожидал, – рассмеялся Андрей. Он задвигался на стуле и вмиг потерял свое напряжение. Было всё совершенно правильно и естественно в его волнении.
– Знаешь, – немного задумалась Наталья и чуть прищурила глаза, будто найдя в картине что-то непонятное, маленькое, но завладевшее ее вниманием, – вот чем дольше я смотрю на картину, тем мне всё больше кажется, что эта станция где-то существует.
Андрей хмыкнул, немного удивился заявлению матери и ответил совсем коротко:
– Не знаю…
И что тут можно было знать? Андрей написал картину, ему снились чудесные сны, он очень много думал, фантазировал об Эльтове. И, следовательно, Эльтов существовал, как прекрасный вымысел. А если отталкиваться от одной гениальнейшей мысли одного гениальнейшего философа «ничто есть, стало быть, то же определение или, вернее, то же отсутствие определений и, значит, вообще то же, что и чистое бытие», то Эльтов безоговорочно существует на самом деле. Ведь если есть ничто и о нем периодически говорят, то, как можно сомневаться в существовании целого города?..
Глава 7
Рисуя, Андрей мог погрузиться в создаваемый собой же мир так, что фактически одновременно делал два дела. Первое – писал картину, второе – не нарочно сочинял мысленно целую книгу по своей картине. И первое со вторым было неразрывно связано. Всё самое лучшее получалось написать именно в тот момент, когда мысли уходили далеко-далеко и какие бы то ни было проявления реальности не отвлекали. Входя в своеобразный транс, Андрей не задумывался, как будет лучше провести кисточкой, светлее или темнее на тон изобразить воздушные облака на небе, как на кучку желтоватых листьев упадет луч солнца и каким образом его изобразить, чтобы он действительно светил так, будто передавал осени привет от жаркого лета и так далее, так далее. Он не думал, а просто творил. Это было одно из самых великолепнейших чувств, которые только может испытать человек. Раскрепощение, как бы в знак благодарности, что ему дали возможность проявиться, давало точное хождение по одной струне с миром осени. Осень и Андрей, Андрей и осень…
