Десятки полупрозрачных окон, висящих в воздухе призрачными пятнами. Карты станции, истекающие алыми точками аварий (жизнеобеспечение Сектора G – отказ, давление торговых компаний на стыковочные узлы – критическое, биопоказатели в Бэй-6 – тревожные). Финансовые сводки – кровоточащие колонками красных цифр. Досье на контрабандистов – подозрительные, как тени в переулке. Они мерцали, накладывались, создавая какофонию света и данных, от которой пульсировала височная боль.
Стопки кристаллических планшетов. И – о чудо! – настоящие, потёртые, засаленные бумажные досье, являющиеся трофеем с "Железной Решимости". Валялись где попало, некоторые – на полу как мусор. На одном – жирный, как запёкшаяся кровь, штамп: "СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ИМПЕРИУМ ДРАВАРИ". Рядом, небрежно брошенная – мантия легата Вориана, того самого, что прибыл "наводить порядок" от имени Мирта и нашёл лишь плазменную смерть от руки Дмитрия.
На краю стола, в зоне мгновенного доступа лежал плазменный пистолет. Рядом – разобранный блок питания силового меча. Масло для клинка въелось в дорогую древесину, оставив жирное, тёмное пятно – вечное напоминание.
Пустая кружка с густой чёрной жижей на дне. Несколько использованных ампул – стимуляторы для нервной системы, легальные, но выжимающие душу. Скомканный платок с бурым, подсохшим алым пятном. На полу – сброшенный офицерский мундир Дома Харканс, бесполезный лоскут позолоты. И рядом с ним – маленький, потёртый кристаллический чип в простой оправе: запись первого полёта "Молнии" под командованием молодого человека. Единственный сугубо личный предмет в этом хаосе.
Тишину резали только два звука. Глухой, неравномерный гул станции – как аритмичное сердцебиение умирающего гиганта. И ритмичное, навязчивое постукивание стилуса Дмитрия по столу. Тик-тик-тик. Метроном личного ада. Лицо, освещённое холодным светом голограмм, казалось высеченным из усталого базальта. Тёмные круги под глазами были глубже старых шрамов на челюсти.
Глаза. Холодные, сканирующие. Прищуренные. Но привычной стальной остроты – ноль. Только туманная концентрация, сквозь которую пробивалась глубокая, костная усталость, въевшаяся в каждую клетку. Он водил стилусом по сводке торговых компаний, но взгляд был пустым, расфокусированным, будто пробивался сквозь цифры к чему-то... далёкому и болезненному.
Перо замерло. Цифры поплыли, превратившись в бессмысленный узор. Боль – тупая, сверлящая – пульсировала в висках, сжимая череп тисками. Дмитрий закрыл глаза. Пальцы впились в переносицу, костяшки побелели от напряжения.
...Вонь. Опять этот проклятый аромат. Ржавчины. Грубая, въедливая. Машинное масло – густое, чёрное, вонючее, как пот умирающего двигателя. Пыль. Не простая пыль, а та, что клубится в заброшенных доках-призраках, смешанная с бог знает чем. Трюм "Улья-7".
Дмитрий резко вдохнул. Воздух "Куколки", стерильный и холодный, обжёг лёгкие как ледяной спирт. А перед глазами – ярче любой голограммы – встал "Улей-7". Не картинка. Ощущение. Настоящее. Гнетущее.
Ледяной холод – пронизывающий до костей. Тонкий, дырявый спальник на голом, липком от конденсата металле настила.
Тогда юноше было — семь. Семь лет. Челюсти сводило от дрожи, зубы стучали, как кастаньеты сумасшедшего. Пустота под рёбрами. Не просто урчание – сосущая, звериная яма в животе. Пайка – этот серый, безвкусный брикет синтетической дряни – кончилась. Скрип. Неприятный, металлический. И стоны. Самого корпуса дока-призрака, корчащегося под ударами микрометеоритного дождя. Будто вот-вот – треск! – и древние блоки станции сложатся, как карточный домик. Погребут. Под тоннами ржавого хлама. Навеки. А из соседнего отсека – хриплые вопли. И звон.
Звон разбитого стекла. Старатели. Делили добычу. Или чью-то долю. Ножами. Обрезками труб. Обычный вечер на задворках. Фронтир. Чёрная дыра Галактики. Вселенная для отбросов. И выброшенных. Как он.
Мысль о матери... о том взрыве шлюза... Острая. Слишком. Как нож в незажившую рану. Дмитрий рванул внутренний взгляд в сторону. На другое. На выживание.
Грубые руки. В масляных пятнах, с грязью под ногтями. Утилизатор. Тычет обломанным ржавым ножом куда-то в темноту, в лабиринт вентиляции: -Видишь щель? Там заслонку заклинило. Крысы гнездо свили. Полезешь, щенок? За пайку. И... пол-литра дешёвого пойла.
Ему – девять. И он полез. Вонь помёт, гниющей органики. И страх. Собственный, отдающий кислятиной. До сих пор в ноздрях стоит. Скользкие, липкие стены. Едва пропуска тощее тельце. И паника. Дикая, слепая. Что застрянет. И сдохнет. Там. В кромешной тьме. Как те самые крысы.
Дымный бар. "Ржавый Штык". Вонь дешёвого синтетического виски и немытого пота. Хищная ухмылка контрабандиста: — Малой, шустрый. Просунь капсулу мимо таможни Турванни? У них носы – сканеры... но к детворе... снисходительны. Иногда."
Дрожь в коленях. Ком в горле – сухой, колючий. Шаг за шагом мимо этих... птицеголовых таможенников. Чувствуя жар запрещённого груза за пазухой. Как уголь. А потом первые настоящие кредиты в виде платиновых монет на ладони. Грязные.
