В офисе всё было по-прежнему. Никто будто бы и не знал о том, как изменились его отношения с Дугласом. Только самому Артуру день ото дня было всё труднее проходить мимо знакомой двери. Нажимать кнопку лифта и знать, что впервые за всё то время, что он провёл здесь, для него есть закрытый этаж.
Тянущее чувство потери усилилось к Рождеству — когда все вокруг принялись обмениваться подарками.
Артуру нечего и некому было дарить. Он живо вспомнил прошлое рождество, когда он точно так же не знал, куда себя деть. Редкие разговоры с Люси больше не приносили былой радости. Дела у неё шли на лад, и Артур мог надеяться, что в скором будущем она сможет покинуть больницу. Кроме того, в её ответах всё чаще звучали таинственные паузы, будто она знала что-то, чего не знал Артур.
Он хотел подарить подарок Ретту, но это значило бы, что всё начнётся сначала — боль, хлещущие через край чувства, сердце, постоянно норовящее выпрыгнуть из груди. Артур не хотел. Ему нравились снег и полная тишина, царившая в его номере.
Поразмыслив, он всё же отправил письмо Люси с сообщением о том, что приедет к Рождеству на пару дней.
Ретт провёл дома ещё две ночи, прежде чем понял, что находиться там не может.
Дом… Когда он стал применять это слово к маленькой квартирке на берегу реки, которую никогда не выбрал бы сам, он не знал.
Ещё одну ночь он спал в пентхаусе, но это оказалось немногим лучше — ощущение, будто он спит в собственном кабинете, теперь не покидало его ни на минуту. Он и сам не мог понять, как мог считать это место «домом» раньше. Здесь было пусто и холодно. То и дело ему казалось, что в каждой стене есть щель, из которой тянет сквозняком. Никогда раньше он не страдал от холода, но теперь он казался настолько промозглым, что впору было засыпать в свитере. Широкую и пустую кровать с гидропедическим матрасом, на которой он проспал не один год, теперь так и тянуло назвать траходромом — настолько казённой и нежилой она казалась.
Артур терпеть не мог жёстких матрасов. Он никогда не говорил, видимо, приученный к строгости отцом, но именно на подобных жёстких ложах, созданных якобы для здоровья человеческого, он спал особенно плохо и никак не мог погрузиться в сон достаточно глубоко. Ретту потребовалось несколько месяцев, прежде чем он понял это и методом проб и ошибок подобрал им в спальню перину из лебяжьего пуха, на которой Артур засыпал как младенец.
Как-то Артур пытался в порыве нежности сказать ему, что теперь ему перестали сниться кошмары — Ретт обнял его, пряча улыбку в волосах юноши. Хихикать тянуло неимоверно, потому что придумать что-то проще и дешевле хорошего матраса было невозможно.
Так было почти всегда. Артур никогда не говорил, если ему что-то не нравилось, но когда необходимая вещь оказывалась наутро у него на столе — улыбался как ребёнок.
Ретт не старался специально запомнить его вкусы — Артур был как чистый лист, готовый привыкнуть ко всему, что ему предложат. Но его собственные привычки, которые он никогда не пытался выпячивать и диктовать, въедались в их совместную жизнь всё сильнее день ото дня.
Артур вставал рано утром и выходил на балкон на несколько минут посмотреть на реку и поднимающееся над ней солнце. На это время Ретт всегда закрывал лицо одеялом, но всё равно просыпался.
Потом Артур всегда возвращался в постель и, осторожно приподняв его руку, думая, что Ретт всё ещё спит, пристраивался к нему под бок, уткнувшись носом в грудь.
Ретт постепенно отходил ото сна, вдыхая запах его волос и ненароком поглаживая нежную спину. Эти утренние прогулки были лучшим будильником из тех, что был у Ретта когда либо.
Сам он вставал рано, сколько себя помнил. В одиночестве это всегда было резкое пробуждение по тревоге или звонку, о том, чтобы вот так понежиться в постели не могло быть и речи.
Теперь от этих воспоминаний сдавливало грудь.
Ретт был уверен — или почти уверен, — что Артур вернётся. Это «почти» сводило с ума. Артуру всегда нужно было время, но Ретт никогда не принимал его просьбы подождать всерьёз. Умом он понимал, что многие люди не способны принимать решения мгновенно, но в глубине души всегда считал это слабостью. Артур же в первые недели их знакомства мог мурыжить одно и то же решение неделями, так и не решаясь сделать выбор. Ретт часто подозревал, что если не подтолкнуть его, он так и будет думать бесконечно — и теперь это пугало. Подтолкнуть было бы проще всего, вот только Ретт не был уверен, что подтолкнёт в нужную сторону. Просто притащить его домой силой означало вернуться в ту беспросветную реальность, в которой они оба существовали последние недели. Ретт твёрдо решил, что вмешиваться не будет.
Оставалось ждать. Эта часть всегда давалась ему труднее всего.
Как назло, работы почти не было — рынок медленно замирал в преддверии рождества.
