Артур не чувствовал ничего, кроме боли. Она пульсировала на краю сознания, взрываясь яркой вспышкой при каждом толчке. Мыслей не было. Будто в трансе он смотрел на нависшее перед ним равнодушное лицо охранника. От вида этого чужого лица всхлипы рвались наружу. Он бы простил, если бы это лицо принадлежало Ретту. Он вынес бы любую боль. Но видеть здесь, рядом с собой, кого-то настолько чужого, равнодушно лицезревшего его позор, было невыносимо. И именно это лицо не позволяло ему заплакать по-настоящему. Показать слабость и покорность. Он всё ещё слабо дёргался, уже понимая, что всё бесполезно, руки телохранителей слишком сильны, а кроме них бёдра удерживали руки Ретта — пальцы впивались в мягкое тело до боли, наверняка оставляя следы. Он продолжал сопротивляться, пока туман боли не подёрнул алым всё вокруг — и сознание не уплыло куда-то далеко, уступая место наступающей тьме и равнодушному холоду.
Первым, что увидел Артур, открыв глаза, было лицо Ретта — невыспавшееся, небритое и мрачное. Белки прорезала сеточка алых линий, будто он не закрывал глаз несколько часов. Руки сцепленные в замок подпирали подбородок.
Артур испытал бы жалость, если бы все события, предшествовавшие обмороку, не стояли в памяти так ярко — будто не было пелены алкоголя и долгого сна.
— Астория Бридж, — сказал Ретт тихо, безошибочно угадав его мысли. — Три дня. Тебе нужно ещё немного отдохнуть.
Артур не был удивлён. Пожалуй, лишь тем, что дело зашло так далеко, и теперь он в больнице. В лучшей больнице Астории. Значит, Ретт уже не злится.
Артур закрыл глаза и отвернулся.
Ретт молчал.
Артур зажмурился, потому что даже сквозь опущенные веки пробивалось ощущение, что Ретт рядом.
— Я люблю тебя, Артур.
Артур попытался сжать веки ещё сильней. Больше всего на свете он хотел оказаться где угодно, но не здесь.
— И нам надо поговорить.
Артур открыл рот. Горло пересохло, и заговорить удалось не сразу.
— Нам не о чем говорить.
Ретт молчал несколько секунд.
— Тебе — может быть. А мне есть, что сказать.
Артур резко обернулся.
— Что? Что я шлюха и…
— Артур, заткнись, — сказал Ретт ровно, но юноша отчётливо расслышал клокотавшую в голосе ярость. — Или я не выдержу и врежу тебе ещё раз.
Ярость не пугала. Мертвенное спокойствие было куда хуже. Артур замолчал и посмотрел на него. Что бы там ни было, он всё-таки хотел видеть это лицо. Хотел угадывать в малейших его движениях их общее будущее. Хотел чувствовать его.
— Во-первых, — Ретт прокашлялся. Начинать было трудно. — Во-первых, я пытался купить твой чёртов дом. Я не могу рассказать всего… и поверь, мне неприятно это говорить. Но кто-то обошёл меня.
Лицо Артура на миг дрогнуло, и эти ростки жизни, пробившиеся сквозь ледяную маску, теплом отдались в сердце Ретта. Захотелось поймать его руки, поднести к губам и целовать, пока не забудется всё, что произошло, но он удержал себя.
— Тот… тот кто ставил миллиард…. — сказал Артур тихо, и в голосе его самым краешком прорывалась смутная надежда.
Ретт снова прокашлялся.
— Сейчас ты скажешь, что это твоя цена. Думай, что хочешь. Ничего больше я сказать не могу.
Артур отвернулся. Плечи его опустились. Желание прижать юношу к себе стало невыносимым, но к нему примешивалось что-то ещё, смутно похожее на отвращение.
— Во-вторых, — Ретт прокашлялся ещё раз. — Во-вторых, что касается Мартина. Я был с ним один раз. Полгода назад. Когда ты ушёл от меня. Мне было плохо, Артур. Так плохо, что ты и представить себе не можешь. А он был рядом, когда тебя не было.
Последнее обвинение заставило Артура вздрогнуть и опустить плечи ещё ниже.
— Это всё, что есть между нами. Это и работа. Мне с ним легко. Но как бы ни было трудно с тобой, я бы никогда не променял тебя на него или кого-то другого.
Ретт замолчал.
— Это всё, — закончил он, так и не дождавшись ответа.
Артур не видел его лица. Он наклонился и обхватил руками собственные колени, крепко прижимая их к себе. Желание ощутить тепло было невыносимым, но единственный, кто мог дать ему это тепло сейчас, был далеко, как никогда.
— Ты сделал то же, что и я, Ретт. Разве не так?
Ретт вздрогнул. Всплеск ярости поднялся от живота к горлу и разбился о тишину.
— Тебе больно. Я надеюсь. Потому что и мне больно, — Артур всё-таки поднял на него глаза. — Разница между нами в том, что только один из нас вправе причинять боль.
Ретт молчал. Артур так же молча смотрел на него, пока тот не ответил.
— Это не в первый раз.
Артур рассмеялся, не узнавая собственного голоса, сухого и колючего как стекло.
