После службы он ехал сразу в библиотеку, быстро целовался с Наташей, бежал домой, обедал (теперь благодаря Дине у них почти всегда дома был суп), переодевался, брал работу и мчался обратно. Устраивался за самым дальним столом и занимался, и, несмотря на близость Наташи, получалось весьма продуктивно. Гораздо лучше, чем дома. По крайней мере, много реже он бегал курить.
Наташа ничем не показывала, что они вместе. Даже когда, кроме Яна, в зале не бывало посетителей, она вела себя строго, как настоящая библиотекарша.
Яну пришлось сделать еще пару рейсов к старушке за книгами. Она попросила его посмотреть розетку в коридоре, но Ян не разбирался в электричестве и высвистал Васю, который в этом деле был ас.
Когда Наташа заканчивала работу, они шли куда глаза глядят. Иногда в кино, все равно на какой фильм, иногда просто гуляли, если погода позволяла.
Началась удивительно ясная и спокойная жизнь без сомнений и вечных их спутников – пустых тревог.
То, что раньше представлялось Яну решительным и трудным шагом, внезапно сделалось радостью, тем, что делать хочется, и делается легко.
Теперь ему представлялось совершенно естественным, что, если он хочет быть с Наташей всю жизнь, надо жениться на ней, и как можно скорее, а для этого следует познакомиться с ее родителями, а ее познакомить со своими – не потому, что так требует этикет, а чтобы все они стали близкими людьми.
Он с удовольствием включился в подготовку Васиной свадьбы, от чего раньше увиливал, как только мог. Торжество планировалось сдержанное, только для близких, но таковых набиралось все равно много, и понятно было, что выльется оно в обычную пьянку, но хотя бы часик следовало удержать романтику. Ян удивился, почему не участвуют родители, но Васины жили в Казахстане и приехать не могли, поэтому они заочно благословили сына и его невесту и ждали их у себя на каникулах, чтобы там устроить настоящую деревенскую свадьбу.
Динины предки прокляли дочь и самоустранились, что, как понял Ян между строк, было их излюбленной стратегией. Ян решил в эту больную тему не вникать, он, назначенный свидетелем, ездил с Васей отоваривать выданные в загсе талоны на водку, коньяк, колбасу и еще какие-то консервы и стоял с ним в длинных очередях, потому что водки оказалось катастрофически мало на двадцать луженых курсантских глоток.
Наташа мало говорила о себе, и Ян почему-то решил, что она из неблагополучной семьи, но был готов мириться с этим обстоятельством. Обстоятельств теперь вообще не существовало, он знал, что будет с Наташей, несмотря ни на что.
Когда она пригласила его к себе, Ян согласился с волнением. Он боялся, что не сумеет найти общий язык с алкоголиками и произвести на них хорошее впечатление, потому что по работе в приемнике знал, как эти люди тонко чувствуют презрение в свой адрес, даже если оно не высказано вслух и тщательно замаскировано.
Но увиливать не стал.
Поднявшись по темной лестнице, он вслед за Наташей попал в огромную кухню, казавшуюся тесной из-за развешанного по веревкам постельного белья и цинковых тазов на стенах. Мелькнула какая-то женщина в цветастом халатике, Наташа поздоровалась и повела Колдунова мрачным извилистым коридором, выкрашенным в хмурый болотный цвет до половины (а выше была побелка вся в трещинах и припудренная черной пылью времени).
Ян содрогнулся, но тут Наташа открыла дверь, и они оказались в небольшой светлой комнате, такой уютной, что он на всякий случай зажмурился и тряхнул головой, вдруг галлюцинация.
Но нет, все было наяву, и обои в цветочек, и белоснежная тюлевая занавеска, и две узкие кроватки, почти как у них с Васей. У окна стоял письменный стол в стиле шестидесятых, на легких ножках и с одной коротенькой тумбочкой, узкий книжный шкаф и такой же платяной, а больше в комнате ни для чего не оставалось места.
Колдунов хотел поцеловать Наташу, но не успел даже ее обнять, как вошла маленькая худощавая женщина, и Ян сразу понял, что это Наташина мама, так они были похожи.
Маму звали Полиной Георгиевной, и работала она участковой медсестрой в детской поликлинике.
– Чай? – спросила она, и тут же сама себе ответила. – Чай!
И убежала.
Ян огляделся. Как-то сразу чувствовалось, что в этой комнате живут дружно, хорошо и интересно. На стенах были булавками приколоты рисунки, Ян сначала подумал, что Наташины детские, но оказалось, что это маленькие пациенты так благодарили свою любимую медсестру. На одной картинке художник по малолетству работал в стиле «ручки-ножки-огуречик», но при этом так точно уловил сходство, что Ян рассмеялся.
Вернулась Полина Георгиевна и, постелив на письменный стол скатерть, стала быстро расставлять вазочки с вареньем и конфетами, блюдце с нарезанным лимоном и чашки в белый горошек.
– Значит, вы доктор, – сказала она, когда Наташа вышла за хлебом.
