– Давно это было, Володька, – отмахивался отец. – Трудно уже вспоминать. Смотри, кругом жизнь какая хорошая, ясная! А тогда что было? Завернёшься в плащ-палатку и спишь на голой земле. Письмо из дома ждёшь… А письмо или придёт, или не придёт. Хлеба подвезут или не подвезут… Не подвезут – значит, фашисты разбомбили полевую кухню. Это они очень хорошо умели – кухни бомбить…
– Ну, папа! Ты всё про хлеб да про письма. Ты бы хоть про один хороший бой рассказал или про атаку… Ты ведь был в атаках, да?
– Приходилось. Только ничего интересного в этом нет, Володька. Стрельба… Бежишь изо всех сил, чтобы не отстать от других… Товарищи рядом падают… над головой самолёты… взрывы… дым… песок на зубах скрипит… Что в этом хорошего?
– Давай, па, рассказывай дальше! – загорался Володька. – Вот ты, значит, бежишь… в руках автомат… Ур-ра-а-а! Фашисты впереди драпают…
– «Драпают»!.. – повторил отец, усмехаясь. – Хорошо это у тебя получается… Если бы они всегда просто так драпали… Нет, Володька, сегодня я не могу. Тяжело вспоминать. Честное слово. Когда-нибудь в другой раз, а? Вот будет побольше свободного времени, может, вспомню…
И вот однажды утром в субботу отец сказал:
– Собирайся Володька. Поедем смотреть войну.
– Войну?! – воскликнул Володька. – Самую настоящую?
– Самую что ни на есть настоящую.
– А где?
– Увидишь. Есть такое место, – улыбнулся отец. – Да не забудь захватить корзинку побольше и перочинные ножи. На ноги – кеды. На плечи – пиджак какой-нибудь старенький.
– Шутишь ты, папка! Наверное, за грибами мы поедем, а не на войну. Да и какая сейчас война может быть?
– Увидишь, – ещё раз повторил отец. – Давай собирайся быстрее.
Сначала они сели в голубой автобус и доехали до окраины города, где медленно и широко тёк Днепр. Потом долго шли пешком по пыльной дороге к высокому холму, горбившемуся у опушки синего леса.
– Вон там, наверху, были окопы, – сказал отец.
Склоны холма густо поросли боярышником. Кругом стояла тёплая тишина, в которой тонкими струнами звенели пчёлы. Из-под ног дождём сыпались кузнечики и зелёными стрелками ускользали в траву ящерицы.
И когда они продрались через колючие кусты на вершину холма, Володька сразу увидел полуобвалившуюся канаву, стены и дно которой поросли ярко-зелёной травой. Кое-где среди травы покачивались колокольчики.
– Это первый окоп, – сказал отец. – Да мало что от него осталось…
Было жарко. Отец вынул из кармана носовой платок и крепко вытер крупные капли пота со лба.
– Папа, а почему он не прямой, а изгибами?
– Так всегда роются окопы, – сказал отец. – Если граната, например. Или мина ударит. Осколки заденут одного, самое большее – двух человек. А других солдат защитят изгибы.
Володька спрыгнул на дно канавы и прошуршал ногами по траве от изгиба до изгиба.
– Ровно семь шагов. Он был глубже, да, папа?
– Да, он был глубже.
– А ты где стоял?
– Я?.. Это были не наши окопы, Володька. Их вырыли здесь фашисты. Вон там, правее, видишь – яма? Там у них было укрытие. А я лежал ниже. Примерно вон у того куста.
– Прямо около окопов? – удивился Володька.
– Да. Была ночь, и фашисты меня не видели в темноте, хотя время от времени пускали осветительные ракеты. Очень сильный свет давали эти ракеты.
– А наши где были? Твои товарищи?
– На том берегу.
– Так ты был здесь один? Прямо под носом у фашистов? Зачем? Как ты перебрался через Днепр? Он здесь вон какой широкий…
– Переплыл, Володька. Так приказало командование. Мы должны были перейти Днепр. Форсировать его, как говорят на войне. Должны были переправить на этот берег танки, и автомашины с боеприпасами, и пушки. Но сначала мы должны были подавить фашистские батареи, которые стреляли по нашему берегу. Иначе они не дали бы нам переправиться. Расстреляли бы нас в воде.
– И тебе приказали переплыть Днепр?
– Командующий спросил: кто может? Я вызвался. Ведь я до сих пор неплохо плаваю, ты знаешь.
– Конечно, знаю, папка. Тебя никогда не догнать… Ты плыл прямо в обмундировании, да?
– Нет. Одежду и подсумки с патронами и гранатами я привязал к голове. В левой руке – автомат. Правой грёб. Когда переплыл, тихонько оделся в кустах.
– А потом?
– Потом стал наблюдать. Две батареи я сразу заметил. А вот третью долго не мог. Она стояла далеко от берега, и фашисты её хорошо замаскировали. Но всё-таки я нашёл и третью.
– Папа, а как ты сообщал нашим о фашистских пушках? У тебя же не было ни телефона, ни радиостанции.
– Зато была ракетница. Я наводил ракетами. Пустишь ракету в направлении фашистской батареи и сразу же переползаешь в другое место… Пока тебя самого не засекли. Наши видят, куда падает ракета, и бьют из пушек в то место.
Отец выпрямился и, прикрыв ладонью глаза от солнца, посмотрел вниз, на куст. Лицо его стало задумчивым. Видимо, он снова переживал ту ночь.
Он был в этот момент не Володькиным отцом, а гвардии лейтенантом Геннадием Андреевичем Приходько, комсоргом третьего батальона двадцать девятого гвардейского полка. И он не стоял на холме, а лежал на его склоне под кустом боярышника, пряча за пазухой ещё тёплую от выстрела ракетницу.
