Я сделала шаг к шкафу и достала старое платье, в котором приехала сюда. Оно было чистым, словно его только что постирали, и даже отремонтированным, как будто кто-то позаботился о нём с любовью.
Платье было тёмным, почти чёрным, как ночь бала, которую я не могу забыть. Оно было простым, без единого украшения.Я разложила его на кровати.
Приложила к себе.В этот момент я поняла, что это не просто платье. Это символ прошлого.
«Я могла бы вернуться. Я могла бы сказать: “Я прощаю”. Я могла бы стать матерью. Я могла бы забыть.»
Я села.
Сердце билось.Не от страха.От возможности.«Я устала. Я устала быть сильной. Я устала бороться. Я устала чувствовать, что я — никто.»
Я закрыла глаза.
И в этот момент увидела.Бал. Сверкающие люстры, словно звезды, рассыпанные по потолку. Тонкий аромат духов, смешивающийся с запахом шампанского. Гости, одетые в изысканные наряды, смеются, танцуют, разговаривают. Но в этом великолепии я видела лишь тени.
Гельрих. Его рука, уверенно сжимающая мою шею. Я чувствовала его дыхание на своей коже, горячее, как огонь. Его смех, резкий, издевательский, когда гости аплодировали ему. Его взгляд, холодный, презрительный, полный ненависти. Он наслаждался моим унижением, как изысканным блюдом.
Сестра. Её живот. Пока еще незаметный. Её улыбка, натянутая, как маска. Её глаза, холодные, без тени раскаяния. Только удовлетворение. Она смотрела на меня свысока, как на ничтожество.
Я вспомнила, как мать сказала: «Ты — невеста не первой свежести!»
И я сказала: «Я нравлюсь себе». Эти слова прозвучали жалко, как мольба о помощи. Но я произнесла их, потому что больше не могла лгать. Я не нравилась себе. Я не нравилась никому.Когда я открыла глаза, платье лежало на кровати.
Оно ждало меня, как безмолвный свидетель моих страданий. Оно было готово стать моим прошлым, но я не хотела его надевать. Я не хотела больше быть той, кем меня заставляли быть.Я подошла.
Схватила его и...И воткнула в него нож для конвертов.
Я резала его, терзала, а потом, словно рыцарь, наносящий последний удар дракону, вонзила его в корсет.
Платье упало на пол, как мёртвое.
— Да щас! — вырвалось у меня, когда я тяжело задышала. — Шнурок от корсета поглажу и пешком побегу.
Я подошла к зеркалу.
Посмотрела на себя.На растрёпанные волосы.На усталые, но живые глаза.— Ты, — сказала я отражению, — не вернёшься. Ты не станешь матерью лжи. Ты не вернешься к тому, кто так с тобой поступил. Этот козлодой уже прощупал твои границы. И понял, что ему за это ничего не будет. Он затаится на пару недель. Превратится в ласкового котика, чтобы потом в самый неожиданный момент нанести удар. Еще более жестокий, еще более подлый. Он уже увидел, что мир не треснул пополам, а земля не налетела на собственную ось, когда глумился над тобой в присутствии всего общества. Он хотел показать свою силу, власть.
Я сглотнула и гордо подняла голову, глядя себе в глаза.
Бедненький, пока я тянула финансовые дела, он чувствовал себя «никем» рядом со мной, несостоятельным во всех смыслах этого слова.
Что значит, женщина вытащила его из долговой ямы? Что значит, всем обязан женщине? Как же так! Я же мужик! Я же существо из высших из высших сфер. Почти как бог, но только чуть ниже. И тут какая-то женщина… Ах, я не могу на нее смотреть после того, что она сделала! Я себя вообще мужиком рядом с ней перестал чувствовать!
Я чуть не поперхнулась этой мыслью.
На балу мне просто показали мое место. Это был акт устрашения, попытка унизить меня при всех, причем довольно успешная! Чтобы возвысится надо мной.
А ведь некоторые мужчины действительно так думают.
Лучше бы изменила. Ей-богу! Изменницу еще можно простить, но ту, которая подняла тебя с колен, никогда.
Она видела тебя слабым, жалким, убогим, разбитым. А та, другая, не видела, как ты плакал в кресле, понимая, что завтра поместье отберут кредиторы. Она была совсем маленькой и выросла у меня на руках. И рядом с ней я — герой, бэтмен и супермен. Ах, эти женские наивные глаза, которые смотрят на тебя с обожанием! Которые ни разу не видели, как другая женщина требовала у оставшихся слуг сломать двери, когда ты думал о смысле бытия и решал, стоит ли продолжать эту жизнь дальше? Или, может, ну его!
Я сняла с себя розовое платье и бросила в кресло. Растирая лицо руками, я пыталась прийти в себя и заглушить внутри навязчивый голос: «А может, вернемся? Снова станешь госпожой Соуден! Может, чувствуя вину, он окружит тебя заботой и подарками? Снова станет прежним?».
— Нет, — вслух произнесла я. — Нет! И еще раз нет! Это что за венский вальс на старых граблях? Даже думать не смей.
Я снова посмотрела на свое отражение.
— Мать, а лучше ложись спать, а? Сейчас такого надумаешь, что потом три психотерапевта не разгребут! Ты просто устала… Ты расстроилась… Но завтра будет новый день.
И я легла в кровать, завернувшись в одеяло, уговаривая себя поспать. И не заметила, как уснула.
Я услышала странный шорох, словно кто-то открыл дверь. Это было последнее, что мне послышалось, перед тем как я провалилась в сон.
