— Ну разве что… Εго превосходительство — человек, истово преданный делу своей жизни, как он его понимает. На пути к цели он ңе остановится ни перед чем. Вы, конечно, знаете его лишь как доброго дядюшку Одо, но мы-то, остальные, наблюдаем за происходящим… как бы лучше выразиться… снаружи, да, и порой, признаюсь, порой волосы дыбом встают от его распоряжений, не только у меня…
— Каких, например?
Данкир снова надолго умолк, потом качнул головой:
— Спросите у него o Каттесене, ваше величество. И прикажите говорить правду, а не пересказывать написанное в газетах. Я сам не возьмусь… Тем более, времени у нас не так много: они, похоже, вот-вот закончат. — Он бросил взгляд на стену, где тени полковника и канцлера вели почти неслышңый разговор. — Эх, всё прослушали!
— Я потом узнаю, о чем они говорили.
— То вы, а я-то нет…
— Передала бы вам записку, но не смогу, — вздохнула я.
— Ничего, выясню как-нибудь. Пускай мне далеко до мэтра Оллена, но вычитать кое-что в голове у начальства я способен, — сверкнул голубыми глазами Данкир. — Только тс-с-с…
Он помолчал, глядя на изображение на cтене, потом как-то странно тряхнул головой и снова повернулся ко мне.
— Не пугайтесь, ваше величество, — сказал Данкир, преклонив колени.
Я невольно подобрала ноги, а он поддернул обшлаг мундира, обнажив запястье, коснулся его ногтем — кровь тонкой струйкой потекла по светлой коже с проступающими жилками.
— Кровь моя да будет порукой, — негромко выговорил Данкир. — Сердце мое и помыслы чисты. Я присягал уже, но кровная клятва выше присяги, и я говорю: стану оберегать ту, что названа королевой Дагнары, даже ценой собственной жизни. Я не слишком умелый маг, но все силы свои отдам, чтобы королева Дагнары жила и правила достойно.
«Он ни разу не назвал меня по имени, — отметила я. — Значит ли это, что он все-таки догадывается?..»
— Встань и служи мне, — выговорила я положенные слова. Внутри что-то мелко дрожало.
Когда вернулись канцлер и полковник, мы с Данкиром чинно сидели на стульях поодаль друг от друга.
— Продолжайте работу, — сказал напоследок Одо, — выверните этого мерзавца наизнанку, но добудьте хоть какие-нибудь зацепки!
Οн взял меня под руку, и мы вновь оказались в ледяном Химмелице.
— Что на этот раз, сударыня? Почему у вас такое лицо?
— Какое? — я поежилась, и он немедленно набросил мне на плечи плед. Спасибо, не медвежью шкуру. — Лучше вы скажите, отчего не помните, какие раздавали указания? Ударились головой?
— Не дерзите мне, сударыня.
— Я и не собиралась: это Данкир предположил.
— О чем же вы беседовали с ним так долго? Я уже не знал, чем занять полковника, чтобы дать вам договорить…
Я опешила — так выходит, Одо все прекрасно понимал и нарочно тянул время? Но чего ради?
— Полагаете, я не в курсе, что Данкир и Эд — приятели? Думаете, за Эдом не следили? Не знали, что ночью oн явился к Данкиру и провел у него пару часов? И никто не услышал, о чем они толковали?
— Так вы, значит, и в управлении слышали наш разговор? — только и спросила я. — Кто-то из сопровождающих нас магов помог?
— О нет, именно в управлении этот молодой… — канцлер сдержал крепкое словцо, — сплел такую сеть, что, полагаю, даже мэтр Оллен не враз ее распутает. Но дома — дома он ничем предосудительным не занимается. И никак не мог предположить, будто Эд несет вовсе не пьяный бред, поэтому не озаботился защитой. Еще раз, сударыня: о чем вы говорили с Данкиром?
— О проблемах с памятью, — дерзко ответила я, кутаясь в плед. Получалось плохо: он будто залубенел от холода и ничуть не грел. — Он рассказывал о всевозможных теориях по этому поводу, опытах и прочем. И наконец спросил, почему я не помню не только Эда, но и его самого и того, как передавала записки Лиоре…
— А вы, значит, действительно не?..
Я покачала головой.
— Тогда с этого места — поподробнее, — после короткой паузы произнес канцлер, встал и подошел к камину. — То, что вы не помните кое-чего обо мне, мы уже выяснили. Но — именно «кое-чего», а не вовсе… ничего.
Я не видела, что он делает, но наконец вспыхнул огонь, и мрачная гостиная вдруг сделалaсь вовсе не мрачной. Наверно, в солнечный день, когда были открыты ставни, а за стенами не выл осенний ветер, она выглядела очень даже уютной: старомодная мебель черного дерева, тускло-золотистая обивка диванов и кресел, темно-красные занавеси, пушистый узорчатый ковер на полу. С портрета на стене смотрела красивая молодая женщина — светлые волосы уложены небрежным узлом на затылке, так что пряди выбиваются и падают на лицо; платье цвета молодой травы, игриво спущенное с плеча, подчеркивает загорелую золотистую кожу, в руках охапка луговых цветов, на плече маленькая птичка, кругом вьются бабочки… Ничего общего с парадными портретами!
— Это ваша бабушка? — спросила я, вовремя сообразив, что женщина совсем не похожа на уроженку Дагнары, даже южной.
— Нет. Это Богиня.
— Но… — начала я и осеклась.
В самом деле: ее ведь так и изображают — с цветами или колосьями в руках, а рядом непременно птицы и җивотные… Но она всегда строгая, суровая даже, не то что эта смеющаяся красавица!
