Он просто развернулся и пошёл прочь, за угол, не в силах дышать, держась за стены, фонарные столбы, и, кажется, даже за воздух.
Дышать получилось не сразу, а первые вдохи, и вовсе, вышли со всхлипами. Но нет… это, конечно же, не слёзы!
— Это, наверное, и к лучшему, — держась за стену дома, сказал он, убеждая невесть кого — не то плесень перед своим лицом, не то старую толстую крысу с изрядной проседью, присевшую чуть поодаль и взиравшую на него с видом умудрённого жизнью философа, — Не жениться же в таком возрасте, верно⁉ А так… да и во время казни она себя вела неправильно…
Но прозвучало это как-то жалко и не слишком убедительно, так что, подхватив поудобней саквояж, он побрёл прочь, сам не зная, куда.
Опомнился он, когда уже совсем стемнело, и сразу же отчаянно заныли плечи, оттянутые саквояжем, а ноги, разом обнаружив кучу потёртостей, отказались идти. Да и пить хочется… сколько он так бродил?
' — Часов пять выходит, — равнодушно подытожил он, захлопывая крышку часов, если не больше, — однако… Надо зайти, пожалуй, в кафе, заказать что-нибудь прохладительное'
Долго искать кафе не понадобилось, и вскоре он, найдя крохотное, и, кажется, не слишком популярное заведение, спрятался в полутёмной глубине, не желая видеть никого из многочисленных парижских знакомых. Усевшись на стул, Ванька вытянул ноги и подозвал официанта.
— Крюшон, и к нему что-нибудь лёгкое, — приказал он равнодушно, стараясь не провалиться в переживания, тяжёлые и нехорошие, какие-то даже гнусные, с местью всем и вся…
Хотя какого чёрта⁈ Ну, так получилось… Анет не давала ему клятву верности, а он, хотя и подумывал о женитьбе, но ни единого разочка не дал знать об этом любимой девушке! Да и то приключение… Пусть её… может, оно и к лучшему, ведь так?
Посидев немного и чуточку отдохнув, он вспомнил о саквояже, стоящем на соседнем стуле.
' — Бумаги, да… от парижских поляков, — тяжело подумал он, с трудом возвращаясь в реальность, — парням передать надо бы. Завтра? А, какого чёрта… всё равно не знаю, где ночевать, а отель искать неохота. Отнесу бумаги, у них и заночую, а заодно и напьюсь, пожалуй!
О своём приезде братьев-поляков он не предупреждал, да и зачем⁈ Хотя и писали они, что в Париж он может возвращаться спокойно, но учён, спасибо. Выдавать желаемое за действительное, это, кажется, национальная польская черта.
Какие уж там документы передала ему лондонская диаспора, Бог весть! Вряд ли что серьёзное, хотя… всё, разумеется, может быть, учитывая как вечный бардак и неурядицу, с которой он успел столкнуться, общаясь с польской диаспорой, так и всплывающую иногда параноидальную подозрительность, когда обвинения, а то и приговоры, выносятся по каким-то вовсе уж косвенным подозрениям.
Впрочем, последнее, кажется, общее не только для польской революционной среды!
Не доходя до дома, где живут поляки, он замедлил шаги, обходя в сумерках подозрительную лужу, и, заслышав знакомые голоса, разговаривающие весьма экспрессивно, невольно обратился в слух.
— Настоящий революционер должен! Ты слышишь? Должен всё потерять! — услышал он жаркий, горячечный голос Бартоша Камински, яростный и полный напора. Он говорил по-польски, поэтому, очевидно, не боясь, что его подслушают, совсем не приглушает голос, — Мать, отца, возлюбленную, всё состояние, и всякую надежду на благополучное разрешение дела, и всё это — по вине Власти!
— Я с тобой не согласен, — послышался рассудительный голос Матеуша, — это…
— Такой и только такой человек, которому нечего терять, и станет настоящим Революционером! — яростно перебил его Камински, — И мы должны…
Голоса удаляются, но Ежи, он же Ванька, у которого и до этого были вполне резонные вопросы к друзьям-полякам, невольно примерил это к себе, и…
… примерилось. Вот прям совсем хорошо услышанное село, можно даже сказать, как на него шили.
'- А ведь и верно… — мрачно подумал он, доставая папиросу, и, так и не прикурив, вертя её в руках, — только тот, кому нечего терять…
«- Звучит… да, страшно! Но Бартош, с его фанатизмом… да и остальные, пожалуй, способны. Ради Польши, разумеется! Ради страдающей Родины…»
— Неужели… — он закурил наконец, тут же обнаружив, что, пока думал и вертел папиросу в руках, высыпал из неё почти весь табак, и достал новую, — А ведь если так, то ведь и сходится всё! Кто я им? Никто, по большому счёту. Они друг с другом с детства знакомы, а таких, как я, у них сотни знакомых.
«- Отсюда… — мрачно подумал он, достав новую папиросу из портсигара и наконец закурив, — Если плясать отсюда, то все неувязки, все мои парижские приключения, они становятся понятны! Может, вообще с самого начала, с дуэли, к которой они подвели…»
Он уже для себя всё решил, и факты, которые никак не уложились в эту теорию в эту теорию, отмелись с треском, вырубились топором со всем неистовым пылом юности!
Докурив, он пошёл прочь, сам не зная куда, но…
' — Ковальски должен умереть!' — мысленно и очень жёстко, с ненавистью к себе и ко всему миру, подытожил он.
