Далеко-далеко видно, как убегает, извиваясь, капризная дорога, и там на берегу реки стоит небольшой дом. Он весь белый, такой маленький, аккуратный, и чувствуется, что в нем живут уже давно. Старые дома, как и старые люди, как-то особенно греют и тревожат, когда играет кругом молодая жизнь. Дом Резвых в один этаж, типа так называемых голландских домов, которые так любили при Петре Первом. Много таких зданий видишь в Швеции, и мариенгофский домик — очень характерная постройка такого рода. Живописно поставлен он при впадении Солки в Лугу и глядит, как приземистый карлик на фоне столетних деревьев, построенных в «циркумференции». Еще при шведском владении дом составлял собственность баронов Блеекен, и последний представитель рода, генерал-аншеф (l763), владел многими имениями: Сала, Мариенгоф и Блеекенгоф — всей той земельной территорией, которую тогда называли Терпигорьем. Со смертью последнего Блеекена земля перешла к сестре его, шведской подданной фон Маркварт, у которой купил ее шведский консул в Нарве по фамилии Дельфин, а у него в первые годы XIX века приобрел Мариенгоф генерал Дмитрий Петрович Резвой[236]. И доселе сохраняется и тщательно бережется членами этой семьи маленький старый дом — последний свидетель шведского владычества. Хорошо ему стоять у векового сада, глядя окнами на водяную гладь тихо струящейся Солки. А по стеклам окон скользят тени смутных колыханий травы, растущей у дома, и приветливо глядит белое, уютное и опрятное жилье среди дикой, растрепанной природы… Я не могу говорить о русском помещичьем доме, не говоря об его окружающем. В усадьбах — в очагах художественного быта — важны не подробности, не частности, а все то общее — краски, звуки и фон, которые, взятые вместе, создают нечто знаменательное и важное. В этом вся русская жизнь: в слиянии многих разрозненных элементов, которые и дают в целом то своеобразное обаяние, которое порабощает всякого в русской деревне. И нельзя отделить дома от деревьев, его осеняющих, птичьего говора, от игры красок на узорах стен, блеска мебели в комнатах, от топота листьев за окнами и немого разговора портретов, от тихой думы старинных книг на полках и от хриплого кашля часов на стене. Пусть позабудем мы и слова «чистое искусство», и grand art, и все те, нужные иногда в книгах, выражения, которые, в сущности, — только условные символы нашей беспомощной мысли. Здесь в русской деревне, нам не надо всего этого, и, быть может, даже ненужным показалось бы оно здесь. Здесь нечто более важное — единение действительности с выдумкой, правды жизни с неправдой, которую надумал человек. Помните, как говорит Гоголь об этой слиянности: «Все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа… и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности…»
