Расскажи об этом нынешней молодежи — не поверят, хуже того, тебя же на смех поднимут. Ни в бога, ни в черта, ни в покойников не верят! А спросить у акагуртских стариков — они с большим знанием дела расскажут, сколько и каких сортов всякой нечисти водилось в былые времена. К примеру, в каждом доме обязательно водился свой домовой, и если семья перебиралась в новый дом, то позади телеги на веревочке привязывали старый лапоть: в нем ехал домовой… В каждой конюшне жил свой "хозяин", это он вил и заплетал гривы лошадей в немыслимые узлы. Кроме того, в банях, амбарах также проживало множество всяких незримых, бесплотных хозяев. И вообще по соседству с добрыми людьми водилось множество нечисти: леших, шайтанов, колдунов, привидений, всех не перескажешь! Эге, легко сказать, а в старые времена от них людям житья не было, проходу человеку не давали. Нынче они что-то попритихли, не показываются в открытую, а то бывало… Э-э, да ведь молодежь все равно этому не поверит!
За два дня до той самой ночи, когда покойники примутся пакостить живым, Зоя сходила на холм Глейбамал, где росли корявые кусты можжевельника. В кровь царапая руки, наломала зеленых веточек, крадучись от людей, задами вернулась домой и принялась втыкать спасительные веточки в каждую щель над дверями и окнами. Над входной дверью воткнула самую большую ветку, и лишь тогда с облегчением вздохнула: "Осто, великий боже, не оставь нас своими милостями…"
Вскоре из школы вернулась Глаша. Заметив можжевеловые ветки, она улыбнулась свекрови:
— A-а, старого обычая держитесь, мама? У нас дома тоже так делают…
Зоя улыбнулась в ответ:
— Деды наши обычай берегли, не нам их забывать. Обычай-то, дочка, старше закона… Да вы на нас не смотрите, живите по-своему.
Втайне Зоя опасалась, что невестка рассердится и прикажет выбросить вон чудодейственные веточки: все-таки она учительница, образованная, не захочет из-за свекрови позориться перед людьми. А Глаша даже словом не попрекнула. Видно, научил ее сват Гирой уважать старых людей и старинные обычаи.
Олексан вернулся с работы поздно. Молча скинул с себя замасленную верхнюю одежду, долго возился за печкой возле умывальника, и, лишь взявшись за полотенце, коротко бросил:
— Поесть чего найдется?
Было непонятно, к которой из двух женщин обращался он. Зоя с Глашей молча переглянулись, затем Зоя суетливо заговорила:
— Найдется, как не найтись! Сегодня, Олексан, сварили твое любимое кушанье — тыкмач[10]. В печи он, должно быть, еще не успел остыть, собери на стол, кен…
Зоя, конечно, могла бы сама собрать сыну поесть, но нарочно удержалась: "Пусть-ка жена за ним походит… Олексан, кажется, сегодня не в духе, с чего бы? Должно быть, опять на работе не ладится. Осто, ничуть он себя не жалеет, готов пополам разломиться из-за этой своей бригады!"
Олексан молча хлебал из чашки. Глаша сидела поодаль на лавке, низко склонившись над шитьем. Время от времени она неприметно взглядывала на мужа, и горячая волна нежности заставляла биться ее сердце учащенно: "Подойти бы сейчас к нему, сесть рядышком и тихонечко поцеловать… И спросить его: отчего ты, Олексан, такой хмурый, неприветливый, или сердишься на кого? Не хмурься, милый, посмотри на меня и улыбнись! Вот я сижу рядом с тобой, ведь я люблю тебя…" Но как подойти к нему, как рассказать о своих чувствах? Временами Глашу одолевало желание обнять Олексана, обвить его загорелую шею руками и крепко-крепко поцеловать. Или прижаться бы лицом к его груди и слушать, как ровно и сильно бьется его сердце. И пусть бы Олексан мягко гладил ее волосы, шептал ей ласковые слова: "Глаша, от твоих волос идет удивительный запах. Даже не знаю, как передать словами… Этот запах ни с чем не сравнить!" Глаша постепенно привыкла к характеру Олексана и научилась ценить его редкие, скупые ласки; стоило Олек-сану мимоходом потрепать ее по плечу, и она была счастлива на весь день. Она ничуть не обижалась на мужа: конечно, одними ласками да обнимками на свете не проживешь. Но в последнее время Олексан как-то замкнулся, стал малоразговорчив и угрюм. Живут в одном доме, а словно чужие. Если б только он знал, как не хватало ей иногда его крепких, мужниных объятий!
