— Слышь, Харитон, мы все рады твоему приезду, за маму твою радуемся! Сколько времени ты ее одну держал, а ведь нынче не война, чтобы женщинам одним хозяйство вести! И то хорошо, что насовсем приехал, только нас другое беспокоит: уедешь снова от своих односельчан в Акташ или куда в иное место. Ведь уедешь, а? Нынче вон все молодые выучиваются и направляют лапти в город, неохота им в деревне оставаться. Из земли выходят, по земле ходят, а после, как грамотнее станут, от земли носы воротят! Ежели по правде сказать, обидно нам за такое отношение. Разве в деревне нелюди живут?
Шум в доме приутих, все стали прислушиваться к Параске, одобрительно закивали: верно, верно, правильные слова! И когда Параска кончила, опять-таки все лица повернулись к Харитону, ожидая его ответа. Даже молодежь у дверей и та притихла: интересно, как вывернется приезжий командир-майор?
— Как тебе сказать, Параска-апай… Конечно, каждому хочется жить лучше, красивее — в городе ли, в деревне ли. Все хотят жить хорошо, и это правильно, — народ наш это заслужил. А что касается меня, пока ничего неизвестно: я старый солдат, привык уважать дисциплину, куда пошлют, туда и пойду работать. Вот так вот…
Тетка Марья снова наполнила стаканы, сама первая подняла чарку:
— О работе успеете поговорить, а сейчас надо веселиться! Сегодня мой праздник, дорогие гости, уважьте хозяйку!
Выпив до дна, она опрокинула чарку над головой: пусть все видят, что хозяйка выпила до капельки. Гости последовали ее примеру. Старый Петр Беляев на негнущихся ногах пробрался к Кудрину, сунул ему свою заскорузлую, цвета дубовой коры, руку, дребезжащим голосом проговорил:
— Это хорошо, сынок, что ты приехал… А наш Гирой… он тебе ровесником приходился… без вести пропал. Один он был у нас, и тот…
Старик слабо махнул рукой, из выцветших глаз выжались две светлые слезинки, покатились по изрезанным морщинами скулам и затерялись в бороде…
Харитон легонько ухватил старика за плечи и бережно усадил на лавку, накрытую цветастым домотканым ковром. Старик вскинул на Харитона бороду, погладил его по руке.
— Спасибо, сынок… Слушаю я ваш разговор и думаю про себя, по-стариковски: человек полжизни прожил среди других наций, а язык родной помнит. Может, среди своих служил, оттого и не позабыл, а?
Харитон улыбнулся:
— Где там среди своих, дед, за всю службу хоть бы одного удмурта встретил! Просто не пришлось. А насчет родного языка… я даже во сне по-нашему разговаривал. Правда, кое-какие слова забылись, но не беда, припомню! Ну, разве можно забыть материнский язык, на котором тебе в люльке песни пели!
Марья, видать, давно готовилась к такой встрече, вина припасла много, гостей угощать не скупилась. Вот уже в одном углу женщины затянули песню, вначале несмело, вразнобой, а потом голоса выправились, окрепли: "Чем в гору подниматься, лучше б вниз спускаться, чем с милым расставаться, лучше б повстречаться…" Андрей Мошков отчаянным рывком растянул меха своей кировской "хромки", выпорхнула на середину избы пара плясунов, и пошли греметь и топать…
Олексан почувствовал, что хмелеет. Искоса глянул на сидевшую рядом жену; та тоже сидела с разомлевшим лицом.
— Может, нам домой пора? — несмело спросила она. — Что-то голова разболелась, тошнит. Курят много, должно быть, оттого.
— Неудобно первыми уходить. Подождем, пока народ не пойдет.
— Тогда я немножечко постою в сенцах. Душно у них здесь. Нехорошо мне…
Глаша поднялась и незаметно для хозяев выбралась в сени; Олексан остался сидеть за столом, вполуха прислушиваясь к невнятному рассказу старика Беляева. Через минуту он совершенно забыл про Глашу.
Женщины заметно захмелели, перебивая и не слушая друг друга, старались вставить свое:
— …Попробуй-ка, сватья, моих шанежек. Только не обессудь, тесто не удалось…
— И-и, да что ты, сватья! Век бы ела…
— Ткали, пряли, всю семью домотканым одевали, а нынче поди найти домотканину. Не шелк, так ситец…
— Не говори, кума! Глянь, и у самой платье прямо на загляденье!..
Харитон Кудрин на минутку сходил в чуланчик, вернулся с большим расчехленным чемоданом.
— Мама, иди сюда. Это тебе!
Развернув большой хрустящий целлофановый сверток, Марья растроганно прижалась щекой к рукаву сыновнего кителя:
— Ой, сынок, спасибо, родной!
Женщины принялись нарасхват ощупывать дорогие подарки — мягкую, почти невесомую белую шаль и новенькие, остро пахнущие кожей и лаком туфли. Кто-то завистливо пошутил:
— Осто, теперь нашу Марью не узнать будет! Смотри, молодые парни начнут заглядываться!
Вспомнив о чем-то, Марья ахнула, всплеснув руками, кинулась к двери. Вскоре она вернулась, ведя за руку смущенно упирающуюся квартирантку.
— Экая я дура, на радостях совсем забыла про свою Галюшу! Сидит, бедная, одна-одинешенька… Харитон, гляди-ка, пока тебя не было, какую я себе дочку сыскала! Господи, да она мне теперь все одно что своя, родная. Чай, не знакомы еще?
— Уже познакомились, мама…
