Всю вину за прошлые ссоры и неурядицы он взял на себя. Да, он виноват и во вчерашней ссоре, теперь ему стыдно за свою глупость; да, он говорил Глаше тяжелые, обидные слова, пусть она простит его за все, все. И как он тогда не догадался, что Глаша готовит приданое будущему ребенку! А он, Олексан, в ярости швырнул это приданое себе под ноги!
Под несвязный и горячий шепот Олексана Глаша незаметно уснула. Голова ее лежала на руке мужа, ему было неудобно, но он не убирал руку. Глаша дышала ровно и глубоко, а в это время где-то в утробе ее жил и двигался маленький человек — тот, который будет носить его, Олексана, фамилию и продолжит род Кабышевых.
В соседнем доме — у Кудриных далеко за полночь слышались голоса: должно быть, тетя Марья с сыном встречали и провожали запоздалых гостей.
А Олексан лежал и думал, что вот в эту ночь в их дом вошел еще незнакомый, но такой желанный человек. Никто пока не знал и не видел его в лицо, но ему были рады, он уже жил среди них!
В конце мая с веселым громом прошумели теплые ливни, и буйно зазеленели, зацвели сады в Акагурте. Здесь любят сажать деревья вокруг своих жилищ: одни увлекаются яблонями, вишней, черемухой, а другой возьмет и обсадит свою усадьбу березками, молодыми липами да тополями: что ни говори, а живое дерево — оно красит улицу, есть на чем отдохнуть глазу. В середине лета, когда на тополях распускаются сережки, можно подумать, что над деревней бушует снежная пурга: крутится, пляшет на ветру бесчисленное множество белых пушинок, возле домов, в придорожных канавах лежат легкие ватные сугробики, стоит дунуть малейшему ветерку, как эти сугробы взлетают ввысь, а с тополей срываются все новые тысячи и тысячи невесомых пушинок-снежинок. Играет на акагуртских улицах безмолвная метель — цветут тополя!
Выждав свой срок, белой камской пеной расцветают черемухи, и по вечерам на холме Глейбамал, где бывают игрища молодежи, девушки чуть грустно поют:
А вот уже повсюду — и в садах, и на лугах, сменяя друг друга, начинаю? цвести и другие деревья, кусты, травы. Даже малая былинка-травинка спешит оставить после себя на земле зернышко или семечко, чтоб на следующий год проросла из земли точно такая же былинка-травинка. И так из года в год, из года в год…
Акагуртскому председателю в этом году, пожалуй, было не до всеобщего цветения. Весной, в самую пору дружного таяния снега, на фермах кончились корма. Василий Иванович день-деньской разъезжал по соседним колхозам, выпрашивал взаймы то воз соломы, то машину-другую фуража. Но уж коли своего нет, чужим сыт не будешь. Председателя вначале за глаза, а потом и не таясь стали поругивать: мол, к чему было сдавать государству столько хлеба, — если заранее было известно, что сами останемся без фуража? Осенью в газетах расписывали, уж и не знали, как хвалить-нахваливать, что акагуртский колхоз по сдаче хлеба идет первым в районе-, берите пример с него! А толку что? Вот и вышло, что одной рукой сдавали, а другой подаяния просили! Кому нужна такая слава?
Председатель вначале пробовал оправдываться, дескать, он тут ни при чем, районное начальство скопом навалилось: сдавай хлеб, и баста, там видно будет! Но на фермах от этого кормов не прибавилось, председателя продолжали ругать, и он махнул рукой. Если раньше ему случалось выпивать по нужде или по случаю, то те-перь не проходило дня, чтобы был без "друзей в голове". А уж там известное дело: первую чарку человек выпивает сам, а вторая сама пьет его… Акагуртцы невесело шутили: "Наш председатель с вечера Пьян Иваныч, а с утра Похмель Иваныч…"
