Харитону отчего-то стало неловко. Он заметил, что и девушка тоже очень смущена. Из писем матери он знал, что дома у них уже третий год квартирует колхозный агроном, "умная, старательная и очень самостоятельная", и что мать души в ней не чает. Читая письма матери, он радовался про себя: очень хорошо, пусть живет, вдвоем с ней матери не так тоскливо.
Сегодня днем, бреясь перед большим, пожелтевшим зеркалом, Харитон мельком заметил, как через двор быстро прошла незнакомая девушка, и недовольно поморщился: "Ну вот, не успел отряхнуться с дороги — идут с визитами доброй воли…" Девушка легко взбежала по крутым, покосившимся ступенькам крыльца, открыв дверь, с порога поздоровалась: "Здравствуйте, Харитон Андреевич! С приездом! А ваша мама прямо заждалась вас". Она быстро скинула с себя жакетик, сунулась за печку к умывальнику. "Вот оно что — это и есть мамина квартирантка! Как ее зовут — Валя или Галя?" Девушка тем временем умылась и ушла в чулан, видно, она перебралась туда на лето. И теперь, встретившись с ней лицом к лицу, да еще в окружении множества любопытствующих глаз, Харитон отчего-то растерялся. Кое-как поборов неловкость, Харитон шутливо отозвался на слова матери:
— A-а, вот как… я и не подозревал, мама, что у меня имеется такая… "сестренка"! Ну что ж, в таком случае у "брата" найдется кое-что и для нее!
Порывшись в чемодане, Харитон, точно фокусник, вытянул легкую, похожую на радужную пену косынку с крупными и яркими цветами. Подойдя к Гале, он набросил косынку на ее плечи.
— Ой, да что вы… зачем… ой, спасибо! — пробормотала она и, круто повернувшись на каблуках, растолкав окруживших женщин, выбежала из комнаты.
Мало-помалу гости стали расходиться. Прежде чем уйти, каждый подходил к Харитону, долго пожимал ему руку и приглашал на перепечи[14] с мясом. Захмелев с двух рюмок, старик Беляев прикорнул за столом. Олексан оглянулся: "Где же Глаша?" Наскоро попрощавшись с хозяевами, он прошел в темные сени, несколько раз позвал: "Глаша! Глаша… Ушла, не дождалась. Ну, погоди…"
Зоя не спала, услышала, как сердито стукнула калитка, заскрипели ступеньки под тяжелыми шагами сына, затем в сенях загремело и покатилось порожнее ведро.
— Олексан, ты? — хриплым голосом позвала она. — Потише не можешь, что ли? Глаша спит…
Олексан не ответил. Не зажигая огня, скинул с себя пиджак, стянул сапоги, молча улегся. Глаша зашевелилась, молча отодвинулась к стене; тогда Олексан, пытаясь приласкать ее, потянулся, чтоб обнять, и, словно обжегшись, отдернул руку: лицо Глаши было мокрым от слез.
— Глаша, что с тобой? Слышишь, Глаш?.. Ты не обижайся на меня, задержался у Кудрина. Ну, виноват я, виноват перед тобой! Перестань, Глаша…
Глаша совсем по-детски, со всхлипом вздохнула, повернулась к Олексану и с болью в голосе заговорила прерывистым шепотом:
— Ой, зачем ты меня мучаешь, Олексан… в такое время! Мне сейчас так страшно, я так боюсь, а ты, ты… оставляешь меня одну… Если бы ты знал, как мне тяжело…
— О чем ты, Глаша? Что-то не пойму тебя.
Она снова судорожно, сотрясаясь всем телом, несколько раз всхлипнула, отыскав в темноте руку мужа, ладонью приложила к своему животу.
— Вот здесь. Не убирай руку, он уже… шевелится…
Вначале Олексан не понял, чего хочет от него Глаша, но в следующую секунду догадка, словно током, пронзила всего его, на минуту он задохнулся от нахлынувших чувств.
— Глаша… это правда?
— Вот, слушай сам…
Олексан и в самом деле почувствовал слабый, еле ощутимый толчок под рукой. Вот еще раз, еще… Жаркая волна каких-то новых, до сих пор не изведанных чувств охватила его. В какой-то миг Глаша стала для него самым дорогим и близким существом на свете; теперь он даже опасался слишком сильно обнять ее, причинить малейшую боль: ведь теперь он мог сделать больно и ему. Он все еще не мог свыкнуться с такой большой, новой мыслью: всего лишь несколько минут назад они были с Глашей вдвоем, и вдруг так неожиданно между ними появился третий. Да-да, он уже есть, он уже живет одной с ними жизнью, пусть его пока не видно, не слышно, но он уже властно дает о себе знать: скоро, очень скоро я приду к вам!
Переполненный радостью, Олексан тотчас же хотел разбудить мать: пусть она порадуется вместе с ними! — но Глаша удержала его:
— Ты совсем сдурел, Олексан! Будет время, узнает и она, а может, уже догадывается — ведь женщины очень скоро замечают такие вещи… От них не скроешь.
— Но почему, Глаша, ты не сказала об этом раньше?
Глаша совсем успокоилась, слезы у нее высохли.
Чуть жалобно, с легким упреком она объяснила:
— Боялась я, Олексан… Последнее время ты и без того ссорился со мной, а если бы я сказала тебе об я ом, то и вовсе не захотел бы со мной разговаривать… Я слышала, что мужчины не любят женщин… в таком положении.
— Глупенькая ты, Глаша! Какое же у тебя сердце: молчать о таком! Знаешь, сейчас ты рассказала, и я… мне стало как-то… Нет, просто не знаю, как сказать тебе. Подумать только — у нас будет сын!
— А вдруг — девочка?
— Все равно, Глаша, сын или дочь, мне будет дорог наш малыш! Ну, Глаша, ты у меня просто молодец!
