"А мать все-таки молодцом держалась, — подумал Харитон, — не сломило ее горе, устояла на ногах! Хозяйство у нее хоть и небольшое, но попробуй, управься с ним без мужских рук! Да, война по-разному обошлась с акагуртцами: из одного дома она вырвала всех мужчин, а в другой почему-то вовсе не заглядывала. Вот, к примеру, взять прежнего председателя колхоза Григория Нянькина: он даже винтовку в руки не брал, сидел где-то по брони, и пока другие были на фронте, за тыщи верст от дома, он успел отгрохать пятистенный домище под железной крышей. Жил да поживал, точно таракан в запечной щели… Или взять соседа Кудриных — Макара Кабышева: этот тоже на фронт не попал, спасла его давняя грыжа. А от своего не ушел: уж на что был осторожный мужик, но вот, говорят, в лесу деревом убило. Другой хозяин у них подрос — Олексан. Интересно, что он за человек? На вид вроде толковый, самостоятельный. Уже успел обзавестись семьей. А вот у него, Харитона, кроме матери, никого на свете родных… Хм, вчера она будто невзначай заметила, что ждала сына не одного. Ничего не поделаешь, мать, так получилось, что не повстречалась мне девушка по сердцу. Другие уезжают в армию — невесты по ним плачут, а у меня ее не было: какая может быть невеста у парня в семнадцать лет? Но все равно, акагуртские девушки — невесты других парней, — провожали меня тогда, семнадцать лет назад, грустной песней:
Пели девушки, провожая Харитона, а на уме, должно быть, были свои женихи: они уехали раньше. Уехали, и многие не вернулись. А какие были здоровые, крепкие парни! Не закатились в щель золотой монетой, не зацепились за ворота шелковым платком — сложили головы, чтоб жить другим…
Неслышно подкрались сумерки. Стало совсем прохладно: видно, верная эта стариковская примета — когда цветет черемуха, жди холода. А еще говорят: "Дуб силу пробует", потому что как раз в это время на дубах развертываются первые листочки. Харитон зябко поежился, притушил папиросу, и не успел подняться, как звонко звякнула щеколда, с улицы быстро вошла Галя. Завидев Харитона, она негромко поздоровалась: "Здравствуйте, Харитон Андреич", и заторопилась к крыльцу.
— Добрый вечер, Галя… Галина Степановна! Куда это вы так разбежались? Подышите свежим воздухом, в доме сейчас душно, мать печку сильно натопила.
— A-а, так ведь она… для вас… Вот и топит печь летом.
— Вот как! Значит, пока меня не было, вы обходились без печи?
— Ну, тогда было другое дело. Раз затопим и на неделю нажарим, наварны всего. Тетя Марья точно птичка — того-сего поклевала, и сыта. А я…
— А вы для сохранения фигуры сидите на голодной диете?
Оба засмеялись. Смущение у Гали прошло, но она все еще продолжала стоять на ступеньке. Со дня приезда Харитона они впервые разговаривали без посторонних.
— Галина Степановна, вы, наверное, устали, отдохните. Присядьте вот сюда, только осторожнее, тут смола, платье попортите.
Галя спустилась с крыльца, приблизилась к Харитону, опустилась на краешек сосновой чурки.
— Ой, сколько вы курили! И что хорошего находят мужчины в этом табаке? Иной раз в конторе так накурят, хоть топор вешай. Я ругаюсь, они для вида бросают свои цигарки, а чуть отвернешься — снова чадят напропалую… Ой, а воздух сегодня какой! Черемуха отцветает, как жаль… Пожалуйста, хоть сейчас не курите, выбросьте эту отраву!
Харитон затоптал окурок.
— Это приказ? Учтите, я майор запаса! А вы, я вижу, привыкли командовать?
Галя нахмурилась, опустила голову, упавшим голосом проговорила:
— У нас не армия, приказом ничего не сделаешь… Скажешь по-хорошему — не слушаются, а начнешь кричать — и того хуже. Вы, наверное, сами убедились, как обстоят дела в колхозе…
Пытаясь поймать взгляд девушки, Харитон спросил:
— Трудно работать?
Галя подняла голову, взгляды их, наконец, встретились.
— Очень, — просто призналась она. И со вздохом повторила. — Очень трудно, Харитон Андреич. Иногда я спрашиваю себя: зачем я здесь, чего жду?
Она видела, что Кудрин внимательно и сочувственно слушает ее. Ей давно хотелось, чтобы кто-нибудь вот так понимающе выслушал ее. В Кудрине что-то располагало к откровенности.
