Везут все это на продажу, а поди узнай на базаре, как и откуда оно взялось! После революции бигринцы и вовсе прибрали лес к своим рукам: "Хо, теперь сами хозяева, руби, мужики, на наш век хватит, а не хватит, так останется!" Лес давал им и дрова, и деловой материал, и сено для скотинки. А коли корм даровой, отчего же не держать скотину? Если во дворе у мужика меньше десяти овечек, кто же виноват в этом? Выходит, сам хозяин нерастороплив, лень ему привезти лишний воз дарового сена… Через скотину многие бигринцы переключились на новое ремесло: выделывали шубную овчину, катали валенки. И уж совсем в редкость было хозяйство, в котором не держали бы пчел: в лесу липы пропасть, взятка богатая, с каждого улья выкачивали по три-четыре пуда душистого липового меда. Словом, как-то незаметно бигринцы отошли от землепашества: дело это ненадежное, урожай то ли будет, то ли нет, а лес — он не подведет, завсегда прокормит. Кое-как, с грехом пополам поковыряют свои поля, хуже того посеют, а после притворно плачутся: "Шабаш, ничего у нас не получается… Земля наша, видите ли, никудышная, одна маяча с ней…"
К моменту укрупнения бигринский колхоз должен был выплатить государству триста тысяч рублей всевозможных долгов и ссуд, и потому "купцы" очень даже охотно изъявили желание породниться с богатым акагуртским колхозом: мол, вы, братцы, помолотите, а мы поедим! Укрупненному колхозу пришлось расплатиться с долгами прежних маломощных артелей, и в конце года акагуртцы вместо рубля получили на трудодень по 30 копеек: сыпь всем поровну, чего там разбираться, не стоит старое ворошить, нынче все равны! Зато бигринцы были как нельзя довольны таким оборотом дела: раньше, бывало, что ни собрание, что ни совещание в районе — честили бигринский колхоз по всем статьям, — только и слышно было: "Бигра" да "Бигра", а нынче прямо на них пальцем не указывают, ругают колхоз "Заря"…
Вот тогда-то и обнаружил Василий Иванович, председатель укрупненного колхоза, что вино очень даже способствует забвению всяческих неурядиц и даже помогает обретать некое душевное равновесие.
Посмотреть со стороны — человек вроде бы старается, хлопочет о колхозных делах, на собраниях выступает, народ призывает трудиться не покладая рук, а в, глазах застыла тоска и полное равнодушие. Какая-то очень важная гайка ослабла в человеке, пропал всякий интерес к работе, и уже не радовали его успехи, не печалили просчеты. Случается, стоит в лесу дерево, одно слово — красавец, богатырь среди других, а подойдет к нему человек, постучит обухом по стволу и уходит прочь. На другой день глянь — лежит красавец на земле: хоть и не было бури, а его выворотило с корнями. Оказывается, одна видимость была богатырская, а сердцевина давно трухлявая…
В райкоме уже лежало несколько заявлений от Василия Ивановича: просил освободить от председательства по состоянию здоровья. Но в райкоме не спешили: всем было ясно, что Василию Ивановичу не по плечу укрупненный колхоз, но кем, скажите, пожалуйста, кем заменить его? Шутка сказать: рекомендовать колхозникам тринадцатого после войны председателя!
Дела же тем временем шли все хуже и хуже. В райотделении Госбанка текущий счет "Зари" закрыли, в ссудах — краткосрочных, долгосрочных и прочих — отказывают. Колхозный бухгалтер каждый день обивал пороги банка, но управляющий был неумолим, не поднимая головы, сердито бросал: "Ага, понимаю, деньги позарез нужны. Так за чем же остановка? Продавайте, реализуйте свою продукцию, вот вам и деньги! Ах, продукции не имеете? А уж это не наша печаль, дорогой!"
Конечно, управляющий был тысячу раз прав: для того чтобы на счету "зашевелилась копенка", надо было продавать государству мясо, молоко. Но управляющий не знал одной простой вещи, а именно того, что из-за нехватки кормов в колхозе "Заря" чуть ли не каждый день недосчитывалось по нескольку голов овец, свиней, телок. Их бы, как говорил управляющий, реализовать, но какой дурак развяжет свой кошелек, глядя на эти живые скелетины? Внутри пустой колхозной кассы проворные мохнатые паучки беспрепятственно развешивали свои тенета.
Больше недели Харитон Кудрин отдыхал. Неспешным шагом прохаживался по знакомым с детства тропкам по-над речкой, огибал дальние поля, подолгу засиживался в колхозной конторе, смоля вместе с мужиками терпкую моршанскую махорку.
Однажды в конторе к нему подсел Тимофей Куликов, по прозвищу Однорукий Тима. Доставая из Кудринского портсигара папиросу, он испытующе посмотрел на него, в невеселой улыбке скривил рот:
— Должно быть, диву даешься, глядя на нашу жизнь, Харитон Андреич?
— А чему удивляться?
Однорукий неопределенно мотнул головой, указывая в окно.
