Магия — основа его власти, его жизни, его знаний, но магию невозможно примагнитить простым скоплением сколь угодно большого количества неблагих волшебных существ. Иначе Лорканн для достижения полного могущества можно было бы смириться с Семиглавым, изгнать остальных жителей и спокойно наслаждаться его магической массой в мире. Магия являлась слишком тонкой материей, как и жизнь, нет, старый грифон не врал.
Он пустил тогда Натэйр с детьми потому, что всегда был королем.
И мало кто задумывался над этим в подобном ключе, но добровольно взятая власть означала и взваленную на себя ответственность. Лорканн заводил порядки, вычерчивал защитные руны, помогал проектировать город, стягивал войска в гарнизоны, организовывал стражу и общий закон для всех неблагих, что было довольно утомительно и подкидывало кучу непредсказуемых проблем.
Он делал все это не из корысти или милосердия, жажды магии или власти. Он делал это, чтобы защитить вверенные ему жизни.
Лорканн всегда был королем — и все жители его королевства могли рассчитывать на справедливость, защиту и кров. К сожалению или к счастью, мысль эта посещала жителей Золотого города весьма редко, а Лорканн продолжал пользоваться репутацией самого жуткого создания неблагих земель, за прошедшие века подвинув Ужас Глубин и самого Семиглавого.
Первая половина ночи завершалась, силы уходили все быстрее, поэтому Лорканн спустился с крыши самым немудрящим способом: спрыгнул, грохнув о мостовую всем каменным весом. Феи в фонарях заметались опять, Семиглавый подтянулся тут же, выпростав усатую морду в локте справа от Лорканна. Поддавшись порыву озорства, неблагой грифон дернул змея за усы, как музыку выслушал яростный рев, пощекотал под челюстью, посмотрел на мечущегося змея еще…
В голову пришла совершенно дикая мысль, впрочем, Лорканну хотелось размяться. Оседлать ближайшую шею оказалось весьма легко, а потом выпущенный светляк магии рванулся от носа Семиглавого в сторону дворца и Парящей башни. Змей перебрал лапами, переливчато завопил, обещая Лорканну ужасную смерть, на что расположившийся с удобством грифон только хмыкнул.
Светляк уносился все дальше, змей взобрался по ближайшему зданию, расправил крылья и взмахнул ими, отрываясь от земли, унося грифона туда, куда ему было надо. Золотой город с высоты полета всегда нравился старому грифону, теперь тут прибавилось какое-то внуково художество, еще недорисованное, напоминающее громадный цветок… Лорканн потряс головой: нужно было еще не пропустить площадь перед дворцом: в груди шевелилось нехорошее предчувствие, а тамошняя вода могла прояснить будущее.
На подлете к площади Лорканн перевесил обе ноги на одну сторону, соскальзывая с шипастой чешуи, оборачиваясь тяжелым каменным грифоном, разворачивая собственные широкие крылья, планируя к фонтану. Семиглавый уносился за светляком все дальше, а неблагой король почти подкрадывался к фонтану: стихия воды никогда его не любила. Именно вода, впрочем, сейчас могла отразить видения будущего. Вызывать их перед внутренним взором всегда было делом затратным, сил у него и так за ночь ушло много, поэтому в данном случае Лорканн пренебрегал личными предубеждениями и смиренно обращался к ненавистной стихии.
Вода отвечала высокомерно, неохотно, по-своему со скрипом, но тут, скорее, с противным бульканьем, как будто кто-то захлебывался. Лорканн отмел неприятные воспоминания: был в его жизни и такой опыт. Присел на краешек фонтана, не обращая на зажегшиеся огни в окнах дворца, обращенных сюда, к площади. Опустил каменную руку, чувствуя холод медленных струй, недовольство стихии, мерзкий шепоток, обещающий гибель… Нет, Лорканн пришел сюда не за своим будущим, не за своей судьбой, он пришел за прозрением, целым клубком, вмещающим тысячи сплетений. Старый грифон долго учился разбираться в том, что видит, а подобные картины преследовали его с самого детства.
Яркий клубок всевозможных переплетений прокатился под рукой в воде, Лорканн сомкнул пальцы, вытягивая на поверхность, раскладывая на знаки, рассматривая всю картину. Он изменил настоящее — загогулина новой дороги; развилка во множестве — каждое следующее решение тоже будет поворотным; расставание — если развилки выведут к жизни для обоих, принимающих решение, их ждет разлука на долгие годы; изначальная магия, неясно как тут оказавшаяся, выписанная в форме цветка, маленького, золотого…
Лорканн пригляделся, и огромные колючие картины развернулись не в воде, прямо под веками, проносясь с невозможной скоростью, раня сердце и заставляя его заходиться от беспокойства.
Натэйр проклянет внука, обрекая его умирать не единожды, что послужит приговором и одновременно залогом спасения. Бранн завершит цветок, огромный, золотой, напитанный магией, завершит и умрет. Если Линнэт выберет его, а не любое другое желание, Бранн вернется. Если нет — затмение, медленное угасание мира неблагих, черпнувшего напоследок волшебства.
