— Значит, не хочешь говорить… — он прервался, полюбовался на лицо внука, заломившиеся домиком брови, жалобно глядящие глаза, поджатые к голове уши. — Ну и Лорканн с тобой, раз не хочешь!
Вот тут вороненок несмело улыбнулся, приподнимая уголки губ чуть вверх, ушки расслабленно дернулись, отходя от головы в обычное состояние. То, что его именем принято ругаться и пугать малых деток, Лорканн знал очень даже хорошо. Проблема разве что — малые и немалые детки его собственной семьи от имени деда не трепетали. Бранн вообще каждый раз в восторг приходил.
— А вот магическое истощение, — виноватый взгляд в ответ, вторая причина нежелания появляться обнаружена, — мы с тобой полечим, мальчишка! С тебя станется добить себя в ближайшие дни очевидным и простым колдовством!
— А его лечат? — заинтересованный тон, любопытство в глазах, прояснившийся взгляд, приподнятые все разом перья. Лорканн с удовольствием, наконец, внука узнавал. — Я думал, что нет средства…
— Он думал! Вы на него посмотрите! — напоказ осерчал, топнул ногой, развернулся и направился обратно к постаменту. — А спросить опытного деда в голову тебе не пришло! Средство есть! — усадил мальчишку на постамент, взобрался сам, примостился на каменное кресло, подтянул на колени Бранна. — Но средство это со всеми не сработает…
Лорканн приблизил свое лицо к лицу внука, вгляделся, гипнотизируя, в зеленые глаза, сердито отметил дикую усталость и в них, но вглядывался, не мигая, своими ярко-желтыми, истинно птичьими. Магическое давление на обессиленного внука не было долгим — мальчишке хватило всего минуты, чтобы оказаться в трансе. Чем Лорканн и воспользовался:
— Сейчас ты закроешь глаза и проспишь одни сутки так, словно проспишь год, стянешь в себя силу из постамента и парка, впитаешь ветер магии и воду колдовства, огонь жизни без дыхания смерти, я разбил этот парк, я позволяю это тебе, Бранн, внук Лорканна! — магические слова прозвенели, глаза мальчишки закрылись, он обмяк и засопел. — Мой внук.
Руки сами потянулись ощупать сломанное ушко, но каменные пальцы были слишком тяжелыми, чтобы проворачивать операции с внешностью, а спящего внука все равно надо было укрыть на ночь от Семиглавого и его любопытных носов, языков, глаз… Пара пассов, древняя формула безвременья, каменной кожи и абсолютной защиты — и вот уже натуральный памятник Лорканну держит на руках не менее натуральный памятник своему внуку. В то время как сам внук — первое живое существо, проникшее под броню древнего мага и неблагого деда, согревает его живое сердце одним своим присутствием.
Грифон прикоснулся к пострадавшему ушку аккуратно, поразился нежности покровов, ужаснулся дергающей боли, прокатывающейся под пальцами, пригляделся к прошлому: там рисовалось несколько змееголовых, не стража, так, уличные шалуны. Хулиганье. Задиры и забияки.
А сегодняшней ночью — смертники.
Прощать обиды Бранна Лорканн не собирался ни под каким видом. И если Джоков внук приласкать не давал, то тут…
Для чистоты эксперимента Лорканн проверил ещё выбитый клык и один из дальних зубов. У мальчишки была красивая улыбка. И будет.
А ещё у него будет репутация, могущая сохранить жизнь иногда вернее крепких кулаков.
Память тела, когда Лорканн спросил ушко и челюсть, подсказала, что Бранн оборонялся, но без магии и почти без сил не вытянул один против пятерых.
Что мальчишка делал на той пустынной улице, Лорканну было глубоко все равно. Никто в Золотом городе не имеет права трогать его внука хоть пальцем, иначе лишится не руки — головы.
— И смотреть в зеркало, когда лечишь собственные уши, разума у тебя, похоже, не хватает, — ворчанье и хруст: что плохо срослось, лучше переломать заново, хотя вся душа сопротивлялась нанесению вреда воронёнку.
Лорканн в очередной раз поразился собственному мягкосердечию, распределил магические потоки: на ушко и два новых зуба, прислушался к ровному дыханию, погладил по перьям-волосам. С удивлением признался себе, насколько в своей каменной скорлупе отвык чувствовать мир на ощупь. Бранна хотелось прижать к груди и не отпускать больше никогда. Чтобы ему не причинили вред. Чтобы он не пострадал. Чтобы рядом был кто-то, кого Лорканн действительно любил — как свою семью.
И пока — до темноты — Лорканн мог себе это позволить. А потом, о, потом… Похоже, неблагие стали забывать, кто действительно спас их город, кто был страшнее Семиглавого змея, кто был хитрее и коварнее всех глав Домов вместе взятых. Кто сумел удержать власть и её единство после смерти Счастливчика! Иногда легенды прошлого оживают.
И сегодня будет именно такая ночь. Истинно неблагая ночь.
Бранн, прижатый к груди, спал тихо и очень уютно, сопел в шею, льнул к деду весь, кажется, неосознанно понимая, откуда распространяется тепло, разворачивался грудью навстречу и старался скрыться под руками. Лорканн с необычным щемящим чувством разглядывал доверчиво жмущегося внука, гладил по голове, осматривал поистрепавшиеся, хоть и чистые рукава, с удивлением хмурился на босые ноги, прислушивался к воронёнку в целом, стараясь доискаться эха: что с ним произошло.
