Написал мне письмо некий Пьер де Карон.
Я, пожалуй, не знаю такого.
А в конверте письмо, на бумаге: «pardonne»,
Больше нет ни единого слова.
Удивляясь себе, обнаружила я,
Что не знаю фамилии Пьера.
Кто ещё мог прощенье просить у меня?
Я не вспомнила больше примеров.
Я держала письмо, и казалось ладонь
Чует липкость руки и поныне.
А потом наблюдала, как в пепел огонь
Превращает бумагу в камине.
12 июня 1940
Ровно месяц как стала писать свой дневник,
И война закружилась над нами.
Как кровавый кошмар в мою душу проник,
Описать невозможно словами.
Сколько вдов и сирот, сколько жертв у войны,
Пострашней, чем чума и холера.
Непонятно кому эти войны нужны,
Ведь победа – мираж и химера.
Так не раз рассуждал мой приятель Абрам,
Загорая тем летом на солнце.
Он не раз на Востоке в районе Хасан
В штыковую ходил на японца.
Мы ходили купаться в район маяка.
Очень часто гуляли мы вместе.
Жил он в доме у нас и меня опекал,
Словно брат, а потом как невесту.
Сколько помню себя, он был рядом со мной,
Много вместе прочитано книжек.
Укрываться могла за могучей спиной
От нахальных соседских мальчишек.
Он был «красным», рассказывал мне как-то раз,
Что буржуй для народа обуза,
И мечтает, чтоб было когда-то у нас
Власть рабочая, как у Союза.
Он сказал мне, что это огромный секрет,
Показал запрещённые книжки.
Утверждал, что на небе Всевышнего нет,
А Адам был обычной мартышкой.
В синагогу ходить не хотел на шаббат,
И читал «Капитал», а не Тору.
Говорил ерунду, про какой-то истмат.
Где набрался он этого вздору.
За участие в стачке в тюрьму загремел,
Правда, вскоре его отпустили.
Полагаю, что он, в самом деле, хотел,
Чтобы все были счастливы в мире.
А когда учинили франкисты мятеж,
Стал участником «красной бригады».
По чужим документам попал за рубеж,
Воевал за свободу Гренады.
Вместо тигля и ригеля взял пистолет,
И пошёл воевать за идею.
Он нарушил священный Мойсеев завет:
Убивать не пристало еврею.
Мой отец ждал, что он наберётся ума –
Иудеям стрелять не пристало.
Чтоб вернулся Абрам, я б хотела сама,
Мне, пожалуй, его не хватало.
14 июня 1940
Мне сегодня сказал по секрету отец,
Что фашисты всё ближе и ближе:
- Лягушатникам скоро наступит конец,
Убегает Петен из Парижа.
Поголовно в Бордо драпанул кабинет,
Больше нету министров в столице.
Смысла в городе этом сидеть, больше нет.
Собирай поскорее вещицы.
Я таксиста нанял, чтобы ехать на юг.
Через час он подъедет к отелю.
На счету каждый миг, собирайся, мой друг.
Вскоре мы понеслись по аллее.
Сердца стук заглушали шуршания шин.
Город грязью и пылью покрылся.
И не летние тучи нависли над ним,
Славный город дождём прослезился.
Парижане по лужам скользили как тень,
В ожиданье немецкого плена.
Это был самый чёрный для Франции день –
Праздник подлой трусливой измены.
Видно Галлы такие, как Пьер молодцы,
И герои лишь с дамой в кровати.
В том французы гораздо отважней овцы,
Чтоб к девицам залазить под платье.
Вдоль дороги шагала французская рать,
Больше схожа на стадо баранов.
Оказалось – они мастера удирать,
В гимнастёрках испачканных, рваных.
Заливались зенитки как псы близ Орли.
Шли солдаты гурьбой вдоль дороги.
Только вместо винтовок у них костыли
Из подмышек торчали у многих.
Ситроен наш катил по зелёным холмам.
Словно зайцы бежали герои.
Повернули на запад, Версаль и Ле-ман
Остаётся у нас за спиною.
17 июня 1940
Мы вчера оказались в порту Сент-Назер,
А сегодня явились к причалу.
Нас на пристань пустил молодой офицер.
Там собралось народа немало.
Было много на пирсе британских солдат,
И бойцов из бригады де Голля.
Напряженье росло, приближался закат,
Волновался народ поневоле.
А на рейде стоял на парах теплоход,
Звук гудка, издавая протяжный.
И к нему устремился на лодках народ,
На баркасах, судах каботажных.
Мы на судне «Ланкастрия», люда не счесть.
Настоящее столпотворенье.
На какой-то бочонок удалось присесть,
И дневник свой писать на коленях.
Скрежет якорной цепи – предвестник пути,
Вскоре выйдем в открытое море.
Не известно: удастся ли пристань найти,
Ждёт спасение нас или горе?
Мир уходит на дно. Где спокойно сейчас?
Нет нигде на планете спасенья.
Шар земной превратился в огромный фугас,
И взорвётся в любое мгновенье.
Говорил мне отец, что и дома у нас
Происходят престранные вещи.
А в Маслёнках устроил советский спецназ
Инцидент, и готовит нам клещи.
У границы советские танки стоят,
И страну оплетают вериги.
Не сегодня, так завтра советская рать
Будет топать по улицам Риги.
Не возможно бежать ни назад, ни вперёд,
Сила стала заменой закона.
Остаётся надежда, что наш теплоход
Отвезёт в безопасную зону.
Только есть ли такая сейчас на земле?
Перед Господом людям не стыдно?
Мир в руинах от бомб, от пожаров в золе,
И конца этой бойне не видно.
Мой отец был мальчишкой в «большую войну».
И видал, как людей убивают.
А когда он подрос, довелось и ему
Брать винтовку, завет нарушая.
Молодые евреи – пол сотни ребят,
Не давали творить беспредела.
И боялись погромщики этот отряд,
Банда трогать евреев не смела.
Но сейчас всё, пожалуй, гораздо страшней,
Столько взялось мужчин за винтовки.
Невозможно спастись от свирепых зверей,
Не помогут любые уловки.
Люди просто хотят жить, и деток рожать,