Их растить, окружая любовью,
Но приходит заморская лютая рать,
И страна умывается кровью.
Череде этих воин не видно конца,
Погибают невинные дети.
Неужели всё это по воле Творца,
Происходит на нашей планете?
Где же милость его, где его доброта?
Сколько можно терпеть Люцифера?
Или свойство Его – слепота, глухота,
А могущество только химера?
Божью власть заменили законом волков.
Может просто Всевышнему надо,
Чтобы люди узнали все девять кругов,
И прошли лабиринтами ада?
Или просто ему наплевать на людей,
И в фаворе всегда оккупанты?
Он карать, не намерен двуногих зверей,
Соплеменников Гёте и Данте?
Он скорее невинных готов покарать,
И накажет меня за крамолу.
Начинается качка, непросто писать,
Наш корабль проходит вдоль мола.
23 июня 1940
Я открыла глаза, и смотрю сквозь туман.
Потолок как в больничной палате.
Я сжимаю рукой на груди талисман.
Я в каком-то цветастом халате.
Вспоминать начинаю, что было со мной:
Крики чаек звучат как тревога.
Белоснежный корабль скользит над волной,
До спасенья осталось немного.
Через час или два, в крайнем случае, три,
Будем где-то в порту швартоваться.
Что потом? Я не знаю, отец говорит:
- Будем как-то домой добираться.
Как прекрасно, ведь в этих наёмных домах,
Мне всегда не хватало уюта.
Надоело мне спать на чужих простынях,
По отелям, купе и каютам.
Огляделась, туман постепенно прошёл,
Вспоминаю про всё по порядку.
На локтях поднялась, посмотрела на стол:
Там лежит моя сумка с тетрадкой.
Вспоминаю, как спрятала в сумку тетрадь.
По июньски сияло светило.
Была очень спокойна лазурная гладь,
Промелькнули меж тучами крыла.
Только это не сокол кружил в вышине,
А железная злобная птица.
Беспокойная рябь пронеслась по волне,
И от солнца крыло серебрится.
Вижу лётчика хищный презрительный взгляд,
И кресты на бортах фюзеляжа.
- Это «Юнкерс», - сказал по-английски солдат, -
Со своей смертоносной поклажей.
Самолёт словно коршун на нас налетел,
Бомбы с неба посыпались градом.
Я увидела груду распластанных тел,
Крики ужаса, гром канонады.
Начал лайнер, вращаясь, крениться на борт,
Я в воде оказалась близ лодки.
Промелькнул над водой корабельный живот,
Словно брюхо погибшей селёдки.
А на днище судна были сотни людей,
Все лежали, надеясь на чудо.
Только Бог Посейдон, повелитель морей,
Был всегда беспощаден для люда.
На воде были сотни распластанных тел.
Есть ли в мире печальней картина?
Шанс спастись получал тот, кто плавать умел.
Я дружила с водой как Ундина.
Сколько помню себя, рядом берег морской,
Я сидела в воде как мокрица.
А Абрам, как всегда находился со мной,
Мой бессменный защитник и рыцарь.
Я могу очень долго скользить по волне,
Для Русалки Ла-Манш не проблема.
Но, поверьте, легко оказаться на дне,
Если кто-то схватил за колено.
Чтоб спастись, мы хватаем, что видим вокруг,
Мне за ногу цепляется кто-то.
Я не очень надёжный спасательный круг,
И вдвоём утонуть не охота.
А над нами, как ястреб кружит самолёт,
Ровный гул проникает мне в ухо.
Словно хворост, ломаясь, трещит пулемёт
И летают свинцовые мухи.
Груз с ноги соскользнул, я легко поплыла,
И на запад уплыть захотела.
Вдруг воткнула в плечо своё жало пчела,
Боль пронзила несчастное тело.
Показалось, что в теле взорвался фугас.
Пять пудов весит мокрое платье.
Кровь лилась из плеча, свет мелькнул и погас,
Я проснулась в больничной палате.
Мне казалось, что койку качает волна.
Улеглось постепенно волненье.
Растворилась в очах у меня пелена:
Я жива, в этом нету сомненья.
Я, увидев отца, прошептала с трудом
Свой вопрос, шевельнувшись немного.
От движения рана болит под бинтом,
Смотрит папа взволнованно, строго.
На локтях попыталась немного привстать,
Но скривилась, от боли бледнея.
Попросила отца поскорей рассказать,
Как спаслись мы от смерти, и где я.
Оказалось, что спас нас норвежский паром,
С тростником, кукурузой и сорго.
И сейчас в лазарете на нём мы плывём,
Скоро будем в порту Гетеборга.
Он как раз проходил километров в пяти,
Вёз товар в Гетеборг с Гватемалы.
Морякам из парома удалось спасти
Пассажиров тонувших немало.
28 июня 1940
Мы в порту, в Гетеборге стоит тишина,
Нет обстрелов, бомбёжек, разрухи.
Стороной обошла этот город война,
Шведы ходят как сонные мухи.
Никуда не спешат, никуда не бегут,
Улыбаются люди при встрече.
Всюду запах цветов, чистота и уют.
Мы в отель поселились под вечер.
Это было вчера, я упала в кровать,
А сегодня проснулась с рассветом.
Сколько дней не могла я спокойно поспать,
Но всё время мечтала об этом.
Улыбаясь, отец мне сказал: - отдыхай.
Я залезла в горячую ванну.
Это был замечательный пенистый рай,
И расслабившись, впала в нирвану.
Я лежу, на меня снизошла благодать,
Ощущая в себе перемены.
Начинала немного вода остывать,
Я встаю как Венера из пены.
Я в зелёной махровой индийской чалме,
Перед зеркалом села огромным.
И смотрю, ничего больше нету на мне.
Любоваться собою не скромно.
Эту мысль постоянно внушал этикет.
Предо мной превосходное тело.
Я ещё не достигла шестнадцати лет,
А уже так прекрасно созрела.
Грудь упруга, на ней ярко красный сосок,
Чуть-чуть смуглая кожа на лоне.
Будь мужчиной, я взор оторвать бы не смог,
Возжелал бы сжимать их в ладонях.
Очи были черны, как смола, антрацит,
И алели уста как рубины.