«Христос пощадил впадшую в прелюбодеяние женщину. Не подобало в земной жизни казнить Тому, Кому предназначено было умереть на кресте. Но Он не предписал отменить уголовные наказания. Он позволил, чтобы камни продолжали бросать. Каждый раз, когда это делается по справедливости, это происходит потому, что Он бросил первым. (Аллюзия на слова Христа: «Кто из вас без греха, первый брось в нее камень» (Ин 8:7). – П. Е.). И как Он пребывает в несчастном голодном, которого напитал праведный, так Он пребывает и в несчастном осужденном, которого праведный казнит. Он не сказал этого прямо, но убедительно показал самим делом, когда умер вместе с осужденными преступниками. Он явил Себя божественным примером для уголовно наказуемых»12.
Итак, даже в смертной казни Симона Вейль находит возможность для явления любви Божией, причем в строго богословском, триадологическом смысле: Бог, действующий в лице выносящего приговор, и Бог, принимающий смерть в лице казнимого, соединяются божественной Любовью, Святым Духом. Поэтому для нее крайне важна забота государства о том, чтобы правоохранители воспитывались как носители особой духовной миссии и чтобы сам приговоренный преступник воспринимал свою казнь как воссоединение с Богом и шел на нее добровольно, как на очистительный, освящающий акт13. Мысль эта развивается уже за пределами статьи «Формы неявной любви к Богу», в «Тетрадях» и других работах 1942–1943 годов.
«Судьи и вообще все, кто осуществляет любой суд над себе подобными, кто облечен властью карать и властью как таковой, имеют связь с Ним в словах: «Кто из вас без греха, пусть первым бросит в нее камень», – вновь обращается она к тому же евангельскому эпизоду в статье «Христианство и жизнь сельских тружеников». – Поскольку один Христос без греха, это означает, что право наказывать у них есть только при условии, что Христос действительно обитает у них в душе, и в момент, когда принимается решение о наказании, их душа совершенно умолкает, чтобы дать говорить Христу»14.
«Нужно, чтобы посредством наказания преступник чувствовал себя воссоединенным с городом, а не исключенным из него»15, – дополняет она в «Тетрадях» в апреле 1942 года. Учитывая, что в «Формах» земные города, их история, эстетика, поэзия, сам наполняющий их воздух описываются как корни, укрепляющие человека в мироздании, как лики красоты мира, воссоединение преступника с городом мыслится Симоной и в мистико-эстетическом ключе, как причащение освящающей красоте.
Итак, уголовное наказание из средства умножения зла и скверны (Симона мастерски описывает отвратительные стороны типичного уголовного процесса) должно стать средством божественного возрождения.
Симона не имела возможности прочесть «Постороннего» Альбера Камю16, с его описанием суда – так похожего на то, о чем пишет она сама, – и предсмертной ночи приговоренного к казни Мерсо. Зато Камю, в первые послевоенные годы открывший для себя ее записки, встретил ее идеи с восторгом и стал главным инициатором издания ее работ.
