Статьи и письма 1934–1943 полностью

«…Перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь навстречу тихому равнодушию мира. Он так на меня похож, он мне как брат, и от этого я чувствую – я был счастлив, я счастлив и сейчас…»¹⁷ Кажется, герой «Постороннего» переживает перед казнью то самое примирение, воссоединение с миром как красотой, о котором говорит Симона. Только с человеческой средой Мерсо не примиряется – «обычная» человеческая среда устами судей до конца отталкивает убийцу…

«Карательная функция, – пишет Симона в «Тетрадях» весной 1942 года, то есть в одно время с «Формами», – делает совершенно необходимым, чтобы государство основывалось на религии. Нужно отыскать соотношение, чтобы было так и чтобы при этом существовало разделение (между государством и религией. – П. Е.).

Достаточно, чтобы функция охранения веры этим самым и ограничивалась. Чтобы Церковь определяла догматы, но не налагала санкций. Чтобы совершала таинства. Чтобы вдохновляла. Если бы судьи и подсудимые при открытии каждого заседания, вставая перед публикой, тоже встающей, вслух молились о том, чтобы решить дело по справедливости, ради блага невиновных и виновных… Если бы потом они молились, прося прощения за несправедливости, прося о том, чтобы их решения, справедливые или нет, обернулись ко благу того, о ком были вынесены…»¹⁸

То, что эти пожелания выражены в сослагательном наклонении, не мешает видеть здесь контуры целостной программы, предполагающей самое широкое развертывание.

Если карательная функция государства нуждается в религиозном очищении, то, по логике Симоны, не меньше нуждается в нем и оборонительная функция; любое применение силы может осуществляться только в порядке любви к Богу. Дело религии при этом – не освящать убийство врагов, но обратное: видеть во враге брата.

«„Любите врагов ваших“ и т. д. не имеет отношения к пацифизму и проблеме войны, – писала Симона в первые месяцы 1943 года, когда она не оставляла попыток добиться отправки во Францию в составе диверсионной группы. – „Ваши враги“ может иметь два значения.

Те, кто делает зло лично вам и тем, кто вам лично дорог.

Насколько в моей личной жизни я пострадала от немцев, насколько вещи и люди, к которым я лично привязана, уничтожены ими или понесли от них ущерб, я имею личную обязанность их любить. (…)

В случае военной необходимости я готова убивать немцев не потому, что я от них пострадала. – И не потому, что они ненавидят Бога и Христа. Но потому, что они суть враги всех стран земли, включая мою родину, и потому что, к несчастью, к моей искренней скорби, к моему крайнему сожалению, нельзя помешать им делать зло иначе, как убив определенное их количество»¹⁹.

В отрыве от контекста эти слова можно было бы истолковать так, будто для Симоны убийство неприятельских солдат есть просто «меньшее зло» сравнительно со злом гитлеровского порабощения и его последствиями. Однако при более пристальном рассмотрении оказывается иначе.