Статьи и письма 1934–1943 полностью

Христос пощадил впадшую в прелюбодеяние женщину. Не подобало в земной жизни казнить Тому, Кому предназначено было умереть на кресте. Но Он не предписал отменить уголовные наказания. Он позволил, чтобы камни продолжали бросать. Каждый раз, когда это делается по справедливости, это происходит потому, что Он бросил первым. И как Он пребывает в несчастном голодном, которого напитал праведный, так Он пребывает и в несчастном осужденном, которого праведный казнит. Он не сказал этого прямо, но убедительно показал самим делом, когда умер вместе с осужденными преступниками. Он явил Себя божественным примером для уголовно наказуемых. Как молодые рабочие, объединенные в «Христианскую рабочую молодежь»⁶⁰, восторгаются мыслью, что Христос был одним из них, так и осужденные уголовным судом могли бы с полным правом испытывать не меньший восторг. Ведь только о них можно сказать то же самое, что о рабочих. В некотором смысле Христос ближе к ним, чем к мученикам⁶¹.

Камень, который убивает, кусок хлеба, который питает, имеют в себе одно и то же свойство, если Христос присутствует с одной и с другой стороны⁶². Дар жизни и дар смерти – равносильны.

Согласно индусскому преданию, царь Рама, воплощение второго Лица Троицы⁶³, вынужден был, для предотвращения соблазна в народе, к своему крайнему сожалению, казнить одного человека низшей касты, который вопреки закону предался упражнениям религиозного аскетизма. Рама сам пошел, чтобы найти его, и убил его ударом меча. Сразу же после этого душа мертвого явилась царю и пала к его ногам, благодаря его за славу, которому даровал этому человеку удар того счастливого меча⁶⁴. Таким образом, казнь, которая была в некотором смысле вовсе не справедлива, но совершена согласно закону, которая была исполнена рукою самого Бога, получила полную силу священного таинства.

Законность наказания не имеет истинного значения, если она не сообщает наказанию нечто религиозное, если она не уподобляет его таинству. Поэтому все должности карательного аппарата, от судьи до палача и тюремщика, подобало бы объявить некоторым образом принадлежащими к священному служению.

Справедливость определяется в наказании тем же самым образом, что и в милостыне. Она состоит в том, чтобы приложить внимание к несчастному как к личности, а не как к вещи, в том, чтобы стремиться к сохранению у него свободного согласия.

Люди думают, что презирают преступление, а на самом деле презирают слабость несчастного. Когда в человеке виновность соединена с несчастным положением, это дает им повод презирать его за его несчастье под предлогом презрения к преступлению. Так он становится предметом особенно тяжкого презрения. Презрение есть то, что противоположно вниманию. Бывают, правда, исключения, – когда преступление в силу каких-то причин вызывает уважение, как это часто бывает в случае убийства ради достижения власти (если она переходит к тому, кто его совершил); или когда преступление в глазах тех, кто судит, не имеет значения вины. Воровство – вот преступление, которое особенно лишает уважения и вызывает самое большое негодование, потому что собственность является самой общей и самой сильной привязанностью. Это выражено и в Уголовном кодексе.

Нет ничего более низкого в глазах общества, чем человек, связанный истинными или ложными свидетельствами вины и полностью находящийся во власти нескольких других людей, которые в коротких словах решают его участь. Эти люди не прилагают к нему внимания. Впрочем, с того момента, когда человек попадает в руки карательного аппарата, вплоть до того момента, когда он выйдет отсюда (а те, кто называется рецидивистами, так же как и проститутки, не выходят почти никогда, до самой смерти), – он вообще не бывает объектом внимания. Все, вплоть до мельчайших деталей, вплоть до оттенков голоса, скомбинировано так, чтобы сделать его – как в глазах всех, так и в его собственных глазах – ничтожеством и отребьем. Жестокость и легкомыслие, слова презрения и насмешки, манера говорить, манера слушать и манера не слушать – все в равной степени идет в дело.

Здесь нет никакого сознательного злого умысла, но лишь автоматическое следствие профессиональной деятельности, которая имеет своим предметом преступление, воспринимаемое в форме несчастья, то есть в форме, где омерзительность грязи проявлена в нагом виде. Такое соприкосновение, если оно продолжительно, неизбежно оскверняет; и форма этого осквернения – презрение. Именно презрение падает на каждого обвиняемого. Карательный аппарат – словно средство передачи, которое кладет на каждого обвиняемого все количество грязи, что содержится в полном объеме той среды, где живет несчастное преступление. В самом контакте с карательными органами есть род ужаса, прямо пропорционального невинности, в той части души обвиняемого, которая еще остается неповрежденной. Те, кто испорчен до конца, не терпят при этом никакого ущерба и не страдают.