По-другому и быть не может, пока между карательным аппаратом и преступлением нет чего-то такого, что способно очистить скверну. Этим «чем-то» может стать только Бог. Только совершенная чистота не оскверняется от соприкосновения со злом. Всякая другая чистота, через длительное соприкосновение, сама превращается в скверну. Можно как угодно переписывать Уголовный кодекс, но наказание невозможно сделать человечным, если оно не будет производиться самим Христом.
Важнее всего не степень суровости наказаний. В современных условиях приговоренного, хотя бы он был виновен и осужден на наказание относительно мягкое в сравнении со степенью вины, очень часто можно рассматривать как ставшего жертвой жестокой несправедливости. Важно, чтобы наказание было законным, то есть чтобы назначалось строго согласно закону; чтобы закон был признан имеющим характер божественного установления – не по своему содержанию, но как таковой; чтобы вся организация уголовного суда имела целью добиться от судей и их помощников
Смертный приговор за сравнительно нетяжкое преступление, наложенный таким образом, был бы менее ужасающим, чем сегодня приговор к шести месяцам тюрьмы. Нет ничего более отвратительного, чем зрелище – столь частое – когда обвиняемый, не имея в том положении, в котором он оказался, никакого средства, кроме слова, но при этом не способный владеть словом по причине низкого социального происхождения и недостатка образованности, подавленный чувством виновности, несчастьем и страхом, лепечет перед судьями, а они не слушают и перебивают его, похваляясь своей рафинированной речью.
Пока в общественной жизни будет существовать несчастье, пока будет неизбежной общественная или частная благотворительность, до тех пор разделение между гражданскими установлениями и религиозной жизнью останется преступным. Идея светскости, рассматриваемая сама по себе, полностью ложна. Она имеет оправдание только как реакция против тоталитарной религии. С этой точки зрения ее следует признать отчасти законной.
Чтобы иметь возможность присутствия повсюду, – как тому и следует быть, – религия не только не имеет права быть тоталитарной, но должна строго ограничивать себя уровнем сверхъестественной любви, который один только ей приличествует. Действуя так, она проникла бы повсюду. Библия говорит: «Премудрость проникает повсюду по причине своей совершенной чистоты»65.
При устранении Христа нищенство, в самом широком смысле слова, и уголовное наказание – это, возможно, наиболее отвратительные вещи из того, что есть на земле, две почти адские вещи. Они имеют само обличье ада. Можно добавить сюда еще и проституцию, которая по отношению к честному браку есть то же, что милостыня и наказание, творимые без милосердия, – по отношению к милостыне и наказанию, осуществляемым по закону справедливости.
Человек получил власть причинять добро или зло не только телу, но и душе себе подобных – всей душе у тех, в ком не пребывает Бог, а у остальных – всякой части души, где Он не живет. Если человек, в котором живет Бог, – как облеченный властью причинять зло, или просто по закону механизма плоти, – дает милостыню или карает, тогда то, что он несет в себе, входит в душу другого, через хлеб или через сталь меча. Сами по себе хлеб или железо – чисты, они не содержат в себе ни добра, ни зла и способны безразлично переносить от человека к человеку и одно и другое. Тот, кого несчастье заставляет принимать в милостыню хлеб или же подвергаться удару, – имеет душу, обнаженную и беззащитную одновременно и перед злом, и перед добром.
Есть только одно-единственное средство для того, чтобы никогда не принимать ничего, кроме добра. Это – не абстрактно, но всем сердцем знать, что люди, которые не одушевлены чистым милосердием, являются передаточными колесами в механическом порядке мира таким же образом, как и неодушевленная материя. Ибо все исходит напрямую от Бога – или через любовь к человеку, или через инерцию осязаемой, то есть физической, материи, через дух и через воду. Все, что увеличивает в нас жизненную энергию, есть как бы тот хлеб, за который Христос отблагодарит праведников; все удары, все раны или увечья – это камень, брошенный в нас рукой самого Христа. Хлеб и камень исходят от Христа и, проходя до глубин нашего существа, дают войти в нас Христу. Хлеб и камень – это любовь. Мы должны есть хлеб, а перед ударом камня открываться так, чтобы он прошел в нашу плоть так глубоко, насколько это возможно. Если у нас есть доспех, способный защитить нашу душу от камней, метаемых рукою Христа, надлежит его снять и отбросить.
Любовь к порядку мира, к красоте мира, дополняет в нас ту любовь, которую мы имеем к ближнему.
