Красота мира не является принадлежностью материи как таковой. Она есть контакт нашего восприятия с миром, – восприятия, обусловленного строением нашего тела и нашей души. Микромегас Вольтера77, мыслящая инфузория, – не имели бы никакого доступа к такой красоте, которой можем, созерцая мир, наслаждаться мы. Если бы такие создания существовали на самом деле, можно было бы надеяться, что мир достаточно прекрасен и для них; но это была бы другая красота. Во всяком случае, следует полагать, что мир прекрасен на всех уровнях, и тем более, что полнота его красоты соответствует телесной и психической структуре каждого из мыслящих существ, которые существуют в действительности, и всех мыслящих существ, которые могли бы существовать. Именно это стройное сочетание бесчисленного множества совершенных красот сообщает красоте мира трансцендентный характер. Но то, что из этой красоты переживаем на опыте мы сами, предназначено нашему человеческому восприятию.
Красота мира есть сотрудничество Божией Премудрости в творении. «Зевс совершил все вещи, – сказано в орфических стихах, – Дионис их довершил»78. Довершение – это сотворение красоты. Бог создал мир, а Его Сын, наш первородный Брат79, сотворил его как красоту для нас. Красота мира – это ласковая улыбка Христа, которой Он улыбается нам сквозь материю. Любовь к этой красоте исходит от Бога, сошедшего в нашу душу, и направлена к Богу, присутствующему в мироздании80. Здесь перед нами тоже нечто подобное таинству.
Итак, Бог есть не что иное, как вселенская Красота. Но, кроме Бога, одна лишь цельная совокупность мироздания может, в собственном смысле слова, называться прекрасной. Все, что есть в мироздании и меньше мироздания, – допустимо называть прекрасным, только выводя это слово за пределы строгого значения, распространяя его на предметы, которые имеют лишь косвенную причастность к красоте, которые являются подражаниями ей.
Все эти вторичные красоты имеют огромную ценность – как преддверия, ведущие к красоте всецелой. Но если мы на них и остановимся, они, напротив, закроют от нас ту красоту; они обольстят нас. Больше или меньше, этот соблазн таят в себе все вещи, но в очень разной степени.
На свете довольно много факторов обольщения, совершенно чуждых красоте, но из-за которых, по недостатку различения, мы называем прекрасными те явления, где они обитают. Ибо они обманом привлекают любовь; а все люди называют прекрасным все, что они любят. Все люди, даже самые невежественные, даже самые порочные, знают, что только прекрасное имеет право на нашу любовь. Самые великие, в подлинном смысле слова, это тоже знают. Ни один человек не ниже и не выше способности иметь понятие о прекрасном. Слова, выражающие красоту, исходят из уст любого человека именно тогда, когда он хочет похвалить то, что любит. Люди только лучше или хуже умеют ее различать.
Красота – единственная конечная цель в этом мире. Как очень хорошо сказал Кант, она – целесообразность, не содержащая в себе никакой цели81. Прекрасная вещь содержит в себе благо только сама по себе, во всей цельности, такая, какой она предстает перед нами. Мы подходим к ней, не зная, чего попросить у нее. Она предлагает нам свое собственное существование. Мы не желаем другого, мы уже обладаем этим, но тем не менее нам этого еще хочется. Совершенно непонятно почему. Нам хотелось бы зайти по другую сторону красоты, но она имеет только одну поверхность. Она как зеркало, в котором отражается наше собственное желание блага. Она сфинкс, загадка, до боли томящая нас тайна. Нам хотелось бы насытиться ею, но на нее можно только смотреть, она являет себя только на определенной дистанции. Великая скорбь человеческой жизни заключается в том, что смотреть и есть – суть два различных действия. Только по другую сторону неба, в стране, где обитает Бог, – только там это одно и то же. Уже маленькие дети испытывают эту скорбь: вот они долго смотрят на гостинец и уже почти с сожалением берут его, чтобы съесть, потому что не могут удержаться. Возможно, что пороки, извращения и преступления почти всегда – или даже всегда – по сути, представляют собой попытки «съесть» прекрасное, съесть то, на что можно только смотреть. Первой это сделала Ева. Если она погубила человеческий род тем, что съела плод, – тогда противоположное поведение, то есть смотреть на плод, не пытаясь его съесть, должно быть тем, что спасет человечество. «Две пернатые подруги, – сказано в Упанишадах, – две птицы сидят на одной ветке дерева. Одна клюет плоды, а другая смотрит на них»82. Эти две птицы суть две части нашей души.
Вот почему красота не содержит в себе никакой цели, которую она утверждала бы в этом мире в качестве единственной целесообразности. Ибо в этом мире нет никаких целей. Все вещи, которые мы принимаем за цели, суть средства. Это очевидная истина. Деньги – средство, чтобы покупать, власть – средство повелевать. Так же обстоит дело – хотя это может быть видимо лучше или хуже – со всеми вещами, которые мы называем земными благами.
