Неудивительно, что так часто в состоянии любовного влечения человек испытывает чувство чего-то абсолютного, что его безмерно превосходит, перед чем невозможно устоять. Да, абсолютное именно здесь. Но ошибаются, думая, что оно заключается в наслаждении.
Ошибка есть следствие упомянутого переноса в воображении, которое является главным механизмом человеческого мышления. Тот раб, о котором говорит Иов, что он только в смерти перестает слышать голос господина85, думает, что этот голос несет ему зло. Это более чем правда. Этот голос несет ему только зло. И все же он ошибается. Сам по себе голос не несет зла. Не будь он рабом, голос господина не причинял бы ему ни малейшей досады. Но поскольку он раб, боль и жестокость ударов хлыста проходят, вместе с голосом, через слух, до самых глубин его души. От этого не прикрыться. Несчастье закрепило эту связь.
Так и человек, считающий себя рабом наслаждения, на самом деле подчинен абсолютному, которое он в нем поместил. Это абсолютное связано с удовольствием таким же образом, как удары плети – с голосом господина. Но здесь связь не является следствием несчастья; в данном случае она есть следствие первоначального преступления – преступления идолопоклонства. Апостол Павел отметил связь между пороком и идолослужением86.
Тот, кто счел, что абсолютное живет в наслаждении, не может не быть порабощен наслаждением. Человек не борется против абсолютного. Тот, кто сумел поместить абсолютное вне наслаждения, обладает совершенным воздержанием.
И разные виды разврата, и использование наркотиков, в прямом или переносном смысле, – все это представляет собой поиск состояния, где красота мира была бы ощутительна. Ошибка состоит именно в поиске особенного состояния. Другой формой той же ошибки является ложная мистика. Если ошибка глубоко проникла в душу, человек не может в нее не впадать.
Вообще говоря, все человеческие склонности – от самых преступных до самых невинных, от наиболее общих до свойственных лишь единицам – привязаны к той совокупности обстоятельств, к той среде, где, как кажется человеку, он имеет доступ к красоте мира. Перевес той или другой совокупности обстоятельств зависит от темперамента, от следов прожитой жизни, от причин, которые очень часто невозможно бывает распознать.
Есть только один случай, хотя и распространенный, когда влечение к чувственному удовольствию не является влечением к контакту с красотой: тот случай, когда удовольствие служит, напротив, убежищем от нее.
Душа ищет контакта только с красотой мира, или, на более высоком уровне, с Богом; и в то же время она от Него бежит. Каждый раз, когда душа от чего-то бежит, она бежит или от отвращения перед безобразным, или от соприкосновения с тем, что поистине чисто. Ибо все, что посредственно, бежит от света87; а значительная часть любой души, кроме тех, которые близки к совершенству, посредственна. Эту часть охватывает паника каждый раз, когда является нечто от чистой красоты, от чистого блага; и она прячется за плотью, прикрываясь ею как завесой. Как воинственному племени для успеха в завоевании бывает по-настоящему нужно прикрыть агрессию каким-нибудь предлогом, – причем совершенно безразлично, насколько предлог серьезен, – таким же образом посредственная часть души нуждается в малейшем предлоге, чтобы бежать от света. Влечение к наслаждению и боязнь скорби предоставляют этот предлог. Также и здесь над душой господствует не наслаждение, а абсолютное, – но не как объект притяжения, а как объект отталкивания. А еще очень часто в поиске плотского наслаждения два движения сосуществуют одновременно, в неразличимом переплетении, – движение, устремленное к чистой красоте, и движение, которое бежит от нее сколь можно дальше.
Итак, во всех случаях все, любые человеческие занятия не обходятся без заботы о красоте мира, проявляющейся в более или менее искаженных и загрязненных образах. Следовательно, во всей человеческой жизни нет такой области, которая полностью находилась бы под властью физической природы. Сверхъестественное втайне88 присутствует везде; в тысяче различных форм повсюду присутствуют и благодать, и смертный грех.
Единственное, что есть общего между Богом и человеческими стремлениями к красоте – несовершенными, бессознательными, подчас преступными, – это красота мира. Христианство не получит реального воплощения, пока не возьмет себе в помощники стоическую мысль, сыновнюю любовь к граду мира, к здешнему отечеству, которое объемлет собою все мироздание. В тот день, когда по недоразумению, которое теперь трудно понять, христианство отгородилось от стоицизма, оно обрекло себя на отвлеченное и урезанное существование89.
Даже самые высокие достижения в стремлении к прекрасному – например, в искусстве или науке – не являются реально прекрасными. Единственная реальная красота, единственная красота, которая может быть реальным присутствием Бога, есть красота мироздания во всей его полноте. Ничто из того, что меньше всего мироздания, – не прекрасно.
