Мироздание прекрасно, как совершенное произведение искусства, – если бы могло существовать что-то, заслуживающее такого имени. Но ведь и мироздание не содержит в себе ничего, что можно было бы определить как некую цель или пользу. Оно не имеет никакой конечной цели, кроме всеобщей красоты как таковой. Существенная истина относительно мироздания состоит именно в том, что оно абсолютно не имеет конечной цели. Никакое понятие о целесообразности к нему неприложимо, разве что вымышленное или ошибочное.
Если, прочитав стихотворение, можно ответить на вопрос, почему такое-то слово стоит в нем на таком-то месте, – это означает, что или стихотворение не гениально, или читатель ничего не понял. Если можно на законном основании утверждать, что слово поставлено там, где оно должно было выразить такую-то мысль, или по соображениям синтаксической связи, или ради рифмы, или аллитерации, или чтобы удачно завершить стих, или создать определенный колорит, или по целому ряду соображений в том же роде, – значит, при сочинении автор гнался за эффектностью, но не имел истинного вдохновения. О стихотворении поистине прекрасном можно сказать только так: слово стоит здесь, потому что ему положено здесь быть. А доказывается это тем, что слово стоит именно здесь, и тем, что стихи прекрасны. А то, что стихи прекрасны, означает, что читатель не хочет видеть их другими.
Так искусство подражает красоте мира. Уместность предметов, живых существ, событий заключается только в том, что они существуют и что нам не должно стремиться к тому, чтобы они не существовали или чтобы они были другими. Такое желание будет нечестием по отношению к нашему всемирному отечеству, отсутствием стоической любви к мирозданию. Мы так устроены, что эта любовь действительно возможна; и именно эта возможность называется красотой мира.
На вопрос Бомарше: «Почему именно это, а не что-то другое?»90 никогда не будет дано ответа, потому что мироздание лишено целесообразности. Отсутствие целесообразности есть господство необходимости. Все существующие вещи суть причины, а не цели. Те, кто мнят себя способными различать частные замыслы Провидения, похожи на профессоров, которые проделывают с прекрасными стихами то, что у них называется объяснением текста.
В сфере искусства аналогом этому господству необходимости является сопротивление материи и формальных правил. Рифма посредством отбора слов диктует поэту направление, абсолютно не связанное с последовательностью идей. В поэзии она выполняет функцию, может быть, аналогичную функции несчастья в жизни. Несчастье заставляет нас всей душой почувствовать отсутствие целесообразности.
Если душа направлена на любовь, то чем больше она смотрит в лицо необходимости, чем больше чувствует себя и свою плоть сдавленной ее стальными тисками, – тем ближе она к красоте мира. Это испытал на себе Иов. Так как он был столь честен в своем страдании, так как он не допустил в себе ни одной мысли, которая бы исказила истину этого страдания91, Бог сошел к нему, чтобы открыть ему красоту мира.
Именно по причине того, что отсутствие целесообразности, отсутствие намерения есть существенное свойство красоты мира, Христос заповедал нам смотреть, как дождь и солнечный свет проливаются безразлично на праведных и злых92. Об этом же взывает последний крик Прометея: «О небо, с которого на всех изливается общий свет!»93 Христос учит подражать этой красоте. И Платон в «Тимее» предлагает нам усилием созерцания уподобляться красоте мира, подражая гармонии кругообращений, чередующих дни и ночи, месяцы, сезоны и годы94. В этих кругообращениях, в их сочетании, проявляется отсутствие намерения и целесообразности; в них сияет чистая красота.
Именно поскольку мироздание может быть любимо нами, поскольку оно прекрасно, – оно есть отечество. Оно есть наше единственное отечество в этом мире. В этой мысли самая суть мудрости стоиков. У нас есть и небесное отечество. Но его в одном отношении слишком трудно любить, ибо мы его еще не знаем, а в другом – слишком легко, потому что мы можем воображать его таким, как нам угодно. Мы рискуем под его именем полюбить выдумку. Если любовь к этой выдумке будет достаточно сильна, она может сделать всякую добродетель легкой, но при этом мало стόящей. Будем любить здешнее отечество. Оно реально; оно сопротивляется нашей любви. Именно его дал нам Бог, чтобы мы его любили. Это Он пожелал, чтобы любить это отечество было трудно и, однако, возможно.
Мы ощущаем себя в этом мире пришельцами, сирыми, изгнанниками. Так Одиссей, которого моряки переправили через море, пока он спал, проснулся в незнакомой стране и возжелал увидеть Итаку таким желанием, что разрывалась душа. Внезапно Афина открыла ему очи, и он увидел, что находится на Итаке95. Так всякий человек, который неустанно стремится в отечество и в своем желании не соблазняется ни ласками Калипсо, ни пением Сирен, однажды проснется и увидит, что он у себя на родине.
