Сегодня в Европе, а возможно и в мире, сравнительное познание религий стоит почти на нуле100. Нет и понятия о возможности такого познания. Если даже не говорить о предубеждениях, ставящих нам здесь препятствия, достичь даже предварительной готовности к этому познанию дело весьма трудное. Среди множества форм религиозной жизни существуют, как частичная компенсация видимых расхождений, определенные скрытые эвиваленты, которые может уловить лишь самое острое различение. Каждая религия есть своеобразное сочетание явных и скрытых истин; то, что явно выражено в одной, в скрытой форме присутствует в другой. Неявно выраженная причастность к какой-либо истине может иметь ту же силу, как и явная, а подчас и гораздо бóльшую. Только Тот, кто «знает тайны сердца»101, – знает и тайну различных форм веры. И, чтó бы об этом ни говорили, Бог не открыл нам эту тайну.
Если человек рожден в определенной религии, не слишком непригодной для призывания имени Господа, если он любит эту родную религию верно направленной и чистой любовью, – трудно представить себе законную причину ее оставить, прежде чем прямой контакт с Богом подчинит душу самόй Божественной воле. Помимо этого контакта, перемена может быть оправдана разве что по послушанию. История показывает, что на самом деле это имеет место редко. Чаще всего – может быть, даже всегда – душа, поднявшаяся на бóльшую духовную высоту, бывает утверждена в любви к той традиции, которая послужила для нее лестницей.
Если родная религия слишком несовершенна, если в родной среде человека она практикуется в слишком поврежденной форме, или же если обстоятельства помешали родиться любви к этой религии либо убили эту любовь, – принятие другой религии бывает оправдано. Оправдано – и для некоторых даже необходимо; но, без сомнения, не для всех. Это же относится и к тем, кто воспитан вне всякой практической религиозности.
Во всех других случаях перемена религии есть крайне тяжелое решение; и еще гораздо тяжелее – побудить другого сделать это. И еще бесконечно тяжелее – производить это силою власти в завоеванных странах.
Однако, несмотря на религиозные разделения, существующие на землях Европы и Америки, можно полагать, что – прямо или косвенно, в близкой или в дальней исторической перспективе – католическая религия является родной духовной средой для всех людей белой расы102.
Сила религиозных практик состоит в действенности контакта с тем, что совершенно чисто, ради разрушения зла. В этом мире ничто не является совершенно чистым, кроме всеобщей красоты мироздания, прочувствовать которую непосредственно не в наших силах до тех пор, пока мы не продвинемся в значительной степени к совершенству. Однако во всей полноте эта красота не заключена в чем-либо чувственном, хотя в некотором смысле она воспринимается чувствами.
Вещи, относящиеся к религии, суть вещи ощутимые, определенные, находящиеся в этом мире, – но при этом совершенно чистые. Они чисты не по образу своего собственного существования. Церковь может быть безобразной, пение фальшивым, священник порочным, а молящиеся рассеянными. В некотором смысле все это совершенно неважно. Это как если геометр, чтобы продемонстрировать правильное доказательство, начертит мелом на доске схему, где линии будут кривыми, а окружности продолговатыми. Вещи, относящиеся к религии, чисты по праву, теоретически, по допущению, по определению, по соглашению. Таким образом, их чистота безусловна. Никакая скверна не может ее коснуться. Поэтому она совершенна. Но совершенна не на манер лошади Роланда, которая, при всех мыслимых достоинствах, имела лишь то неудобство, что не существовала103. Человеческие условности бездейственны, – разве что если с ними соединяются мотивы, которые побуждали бы людей их соблюдать. Сами по себе они просто абстракции; они нереальны и ничего не делают. Но условность, которая делает чистыми религиозные предметы, закреплена самим Богом. Поэтому эта условность действенная, эта условность заключает в себе силу, которая сама по себе нечто производит. Эта чистота бесспорна, совершенна и в то же время реальна.
Такова фактическая истина, которую нельзя доказать. Ее можно проверить только экспериментально.
Фактически чистота религиозных вещей почти повсюду, когда нет недостатка в вере и любви, выражается в форме красоты. Так, например, удивительно красивы слова литургии, а более всего совершенна молитва, которую ради нас изрекли уста самого Господа. Так же удивительно прекрасны и романская архитектура, и григорианский хорал.
Но в самом центре этого находится нечто полностью лишенное красоты, не выражающее чистоту внешне, нечто, почитаемое исключительно в силу условности. Так и должно быть. Архитектура, песнопения, язык, – даже слова, которые мы соединяем с Христом, – все это есть нечто иное, чем абсолютная чистота. Абсолютная чистота в этом мире, представляющаяся нашим земным чувствам в виде определенной вещи, может быть только условностью, которая есть условность, и ничто другое. Эта условность, занимающая центральное место, есть Евхаристия.
