Однако еще прежде достижения такого понимания чрезвычайно полезно хотя бы просто знать, что эта специфическая необходимость существует. Это позволит избежать двух ошибок, в которые впадают поочередно: выбираясь из первой, тут же падают во вторую. Первая – вера в то, что моральные феномены являются калькой с материальных; например, что моральное благополучие автоматически и исключительно является результатом физического благополучия. Другая – верить, что моральные феномены произвольны и могут быть вызваны самовнушением, внешним внушением или актом воли.
Они не подчиняются необходимости физической, но они подчиняются необходимости. Они испытывают отраженное воздействие физических явлений, но это воздействие специфическое, соответствующее законам, свойственным той необходимости, которой они подчиняются. Все, что реально, подчинено необходимости. Нет ничего более реального, чем воображение; то, что воображается, не реально, но само состояние, в каком находится воображение, есть факт. При определенном состоянии воображения его можно изменить, но только если будут задействованы причины, способные вызвать такой эффект. Эти причины не связаны напрямую с предметами, которые человек воображает; но, с другой стороны, они не суть что-то безразличное. Причинно-следственная связь в этой области так же строго определена, как в области гравитации. Ее только труднее познать.
Ошибки в этом отношении бесчисленны и бывают причиной бесчисленных страданий в повседневной жизни. Например, если ребенок скажет, что чувствует себя больным, не пойдет в школу, а потом вдруг найдет в себе силы поиграть с другими детьми, возмущенные родители подумают, что он солгал. Ему скажут: «Раз у тебя есть силы играть, значит, у тебя были силы, и чтобы работать». Однако ребенок вполне мог быть искренен. Им владело чувство настоящего опустошения, которое реально исчезло от вида товарищей и от привлекательности игры, тогда как школьные занятия не имели в себе достаточного стимула для достижения этого эффекта. Точно так же наивно с нашей стороны удивляться, когда мы твердо принимаем решение и не исполняем его. Что-то стимулировало нас в принятии этого решения, но этого чего-то было недостаточно, чтобы подтолкнуть нас к его исполнению; более того, сам акт принятия решения мог истощить стимул и, таким образом, помешать даже началу исполнения. Это часто случается, когда речь идет о поступках крайне трудных. Хорошо известный случай с апостолом Петром, несомненно, принадлежит к таким примерам.
Такого рода невежество постоянно вмешивается вредоносным образом в отношения между правительствами и народами, между господствующими классами и массами. Например, хозяева могут вообразить лишь два способа сделать своих рабочих счастливыми: либо повысить им заработную плату, либо сказать им, что они счастливы, и прогнать злодеев-коммунистов, которые уверяют рабочих в обратном. Они не могут уразуметь, что, с одной стороны, счастье рабочего состоит прежде всего в определенном расположении духа по отношению к своему труду и что, с другой стороны, это расположение духа появляется только в том случае, если выполняются определенные объективные условия, познаваемые лишь путем серьезного изучения. Эта двойная истина, если ее должным образом транспонировать, дает ключ ко всем практическим проблемам человеческой жизни.
В силу той необходимости, что правит мыслями и поступками людей, отношения между обществом и личностью весьма сложны. Но примат социального очевиден. Маркс был прав, начав с того, что установил реальность социальной материи, социальной необходимости, чьи законы мы должны хотя бы разглядеть, прежде чем решимся думать о судьбах человеческого рода.
Для времени Маркса эта идея была оригинальной, но, говоря отвлеченно, она не оригинальна совсем. Впрочем, вероятно, ни одна истина не является по-настоящему оригинальной. Разработать механику социальных отношений, скорее всего, было истинным намерением такого крупного ума, как Макиавелли. Но в гораздо более глубокой древности еще Платон постоянно учитывал реальность социальной необходимости.
Платон особенно остро чувствовал, что социальная материя есть преграда между душой и благом, преодолеть которую бесконечно труднее, чем пересилить собственно плоть. Эта мысль звучит и в христианстве. Апостол Павел говорит, что нужно бороться не с плотью, а с дьяволом45; а дьявол чувствует себя как дома в социальной сфере, если он мог сказать Христу, показывая ему земные царства: «Я дам тебе всю власть и славу этого мира, ибо они преданы мне»46. Поэтому он и зовется Князем мира сего. Коль скоро он отец лжи47, то, значит, социальная материя является той средой, где взращиваются и распространяются по преимуществу ложь и заблуждения. Такова же мысль Платона. Он сравнивал общество с гигантским животным, которому люди вынуждены служить и рефлексы которого изучают, чтобы почерпнуть из них убеждения относительно добра и зла48. Христианство удержало этот образ: Зверь Апокалипсиса – брат Великому Зверю Платона.
