Но ограничиваться автомобилями — последнее дело. У нас в так называемые тучные годы все было для богатых: старались друг друга перещеголять стразами, цепляя их на все вплоть до туалетной бумаги. Мир роскоши, как видим, ненавязчиво сменяется, как и было предсказано, модой на скромненькое и со вкусом. «Лада Калина», по правде сказать, не лучший образец, а вот шестисотый «Мерседес» для бедных (такой, чтобы кузов был точь-в-точь, а внутри чтобы стоял мотор «запорожского» типа и отсутствовала часть комплектующих) — это идеальная модель для разорившегося миллионера. Небогатый человек себе лучше купит что-нибудь подержанное — за те же деньги, поскольку 20-летний американский автомобиль как раз и стоит те самые 200 тысяч. Мы ведь не настолько состоятельны, чтобы покупать отечественное, которое надо потом полгода доводить до кондиции. А вот уцененная роскошь под рубрикой «Где прошлогодний снег?!» для жертв кризиса будет в самый раз. Коттедж без обстановки и отделки — каменная коробка посреди пустого участка, жилье в поселке Потерянный Рай на двухсотом километре от Москвы — планировкой до мелочей копирует Жуковку. Неподалеку расположен концертный зал «Проруха Rubbish Village». В качестве посткризисного аналога Рублевки лучше всего использовать город Копейск, расположенный под Челябинском.
Кажется, я нащупал стиль для элиты, пережившей рецессию: с одной стороны, шикарное будет теперь не по карману, с другой — должно же хоть что-то напоминать о прежнем статусе! Можно вдохнуть новую жизнь в старые марки: выпускать доступный русский аналог «D&G» — «Dешево и Gнило». Я так и вижу отечественную марку «Ноль в к'Armani» и бутик «VIP», что расшифровывается как «Vot I Priehali». Это будет весело, самоиронично и ненавязчиво. Спальный район Бесхитростный, автомобиль «Яуза» или «Сетунь» (по аналогии с могучей «Волгой»), мобильная компания МТС с расшифровкой «Мы Тоже Стараемся» и эмблемой в виде разбитого яйца… Но опыт мне подсказывает, что жить в стране, промышленность и политика которой ориентированы на большинство, нам еще долго не придется: труднее всего дается расставание с понтами. А потому наиболее реальным выходом для отечественной промышленности представляется мне выпуск товаров для бывшей элиты — нечто глубоко второсортное с необъятной гордостью и эффектным лейблом. Нам это не впервой — гордимся же мы своей нынешней второсортной во многих отношениях страной с гордым элитным лейблом «сверхдержава».
Разговоры о том, что Победа стала главным национальным праздником в отсутствие национального мифа, на безрыбье, при полной дискредитации всех прочих идеологем, стоят дешево. Есть народы, способные в критических обстоятельствах встать выше любых разделений, народы, в которых под гнетом практически непреодолимых бедствий просыпается не худшее, а лучшее. Такие народы в роковые минуты выступают спасителями человечества, а в прочие времена смотрятся чуть ли не балластом, но это никого не должно смущать. История человечества, хотим мы того или нет, состоит из критических минут, а потому Россия понадобится еще неоднократно.
Генетическая память о способности объединиться в роковую минуту и совершить невозможное живет в каждом из нас, проживающих на данной территории. И вот почему у эмигрантов — именно у местных — так сильна эмигрантская травма: ностальгируют, собственно, не по пейзажам и даже не по языку. А вот по этой неистребимой горизонтальной связи, по тайной мобилизационной готовности: уехать отсюда — все-таки покинуть очень прочную цепь. В обстоятельствах более или менее экстремальных я сотни раз наблюдал мгновенную самоорганизацию этой аморфной вроде бы массы: тут же все занимают места, как в боевом расчете, и начинают действовать решительно, стремительно, самозабвенно. А потом не понимают, что это было: «Когда-нибудь мы вспомним это — и не поверится самим».
