Бэрбуц повернулся к ним спиной, прошел четыре шага до конца ковра и внезапно обернулся. Люди смотрели на него молча, с уважением, с некоторой робостью. Только Хорват стоял, засунув руки в карманы, и рассматривал фотографию Бэрбуца, выступающего на митинге. Бэрбуц сидел на плечах у рабочих, сжав кулаки, весь подавшись вперед, повернув голову к фотоаппарату, который увековечивал его. Хорват вспомнил, что где-то уже видел эту фотографию, но где именно, забыл.
— Плохо вышла, — услышал он за своей спиной. Обернувшись, посмотрел Бэрбуцу прямо в глаза.
Бэрбуц опустил глаза, как будто устыдился чего-то. Хорвату в этот момент показалось, что Бэрбуц уже не тот энергичный человек, каким он был некогда, способный руководить забастовкой. Теперь это был человек, у которого не хватило бы мужества откровенно поговорить с кем бы то ни было, совсем другой человек, и он только теперь начинает его узнавать. Бэрбуц тоже, словно впервые, открывал для себя Хорвата, только у него это усиливалось необъяснимой, страшной ненавистью, идущей откуда-то изнутри. Все же он улыбнулся:
— Слушай, Хорват, а ты совсем не изменился.
— А вот ты стал как будто другим. Не узнаю я тебя, Бэрбуц. Ты, как женщина, которая без краски и пудры чувствует себя плохо.
— Ты всегда шутишь, Хорват…
— Не всегда.
— Ну, ладно, оставим это. Ты думаешь, что, если мы заставим барона собрать станки, дела на ТФВ выправятся?
— Выправиться не выправятся, — ответил, помедлив, Хорват. — Думаю, что наоборот. Если барон вынужден будет уступить в этом, он постарается помешать в другом. Ты же не считаешь, что он добровольно признает себя побежденным. Это называется классовой борьбой.
— Опять ты говоришь громкие фразы… Когда ты отвыкнешь от этого, Хорват? Я думал, что через год-два и ты придешь работать в уездный комитет, в бюро, но боюсь, что с такими умонастроениями… просто не знаю…
— Не расстраивайся, товарищ Бэрбуц. Главное, чтобы мы собрали станки. А там видно будет. Интересно, что скажут сегодня. Вот и товарищ Суру… Я думаю, можно начинать заседание.
Прежде чем войти в зал, Хорват отвел Бэрбуца в сторону:
— А ты как, Бэрбуц, ты за сборку станков?
Бэрбуц подумал минутку, потом изобразил на своем лице презрение и сказал смеясь, с легким оттенком иронии:
— Ты в самом деле думаешь, что я мог бы быть против?
— Нет? Ну и хорошо, — спокойно ответил ему Хорват, и это «ну и хорошо» прозвучало победно.
Вольман опустил тяжелые плюшевые шторы и продолжал неподвижно стоять у окна. Теперь, конечно, уже не придет… Он досадовал, что дал Албу согласие на встречу с Бэрбуцом. Этот идиот или испугался свидания или передумал, кто его знает, на что он способен. От этих людей можно ждать чего угодно. Гораздо лучше было бы самому отказаться. Не пришлось бы теперь ждать, как обманутой девушке, и стыдиться Клары. «До чего я дошел», — с горечью подумал он и отвернулся от окна.
Клара сидела, развалившись в зеленом кожаном кресле, она почти утонула в нем. Волосы падали ей на лицо, и вид у нее был вульгарный, даже неприличный. Она нервно чистила свои узкие бледные ногти.
Вольману казалось, что и она над ним посмеивается. Он присел на край резного стула с высокой спинкой, которая, казалось, прикрывала его, как щит. Клара пристально смотрела на отца; у нее были большие удивленные глаза и влажные ярко накрашенные губы. Она лениво потянулась за пачкой сигарет.
— Ты успокоился, папа?
Вольман ждал этого вопроса. И все же вздрогнул. Он сделал движение, как будто хотел встать и подойти к ней, но остался сидеть. Он молчал.
— Ты успокоился, папа? — повторила Клара.
Он попытался отыскать в ее глазах хоть каплю сочувствия, понимания, но увидел лишь иронию.
— У меня такое впечатление, Клара, что с некоторых пор даже ты перестала меня понимать.
— Я много раз спрашивала тебя: что нам надо в этой стране? Среди этих скотов! Ведь мы могли бы спокойно жить в Швейцарии, в Англии, в Америке… Хочешь, я покажу тебе фотографии Рио-де-Жанейро?.. Самый красивый уголок в мире. У нас есть деньги, и мы не такие уж старые. Ты тоже еще не старик. Почему ты упрямишься?
Вольман этого ждал. Он встал и наклонился к ней.
— Ты, Клара, прекрасно знаешь, чем мы здесь владеем и что мы должны здесь спасать. И ты также знаешь, что я запрещаю тебе вмешиваться в то, чего ты не понимаешь, о чем ты рассуждаешь не головой, а…
— Может быть, ты хочешь, чтобы и в любви я рассуждала головой?
— В любви особенно.
— Так, как рассуждал ты… Теперь я понимаю маму.
— Неправда! — крикнул Вольман. — Ничего ты не донимаешь!
— Зачем ты кричишь, папа?.
— Я кричу? — вежливо спросил Вольман. — Прости меня… Я устал… Может быть, ты оставишь меня одного?
— Ты гонишь меня?
— Понимай, как знаешь. У меня ужасно болит голова.
Клара встала и вышла, не попрощавшись. Вольман даже не взглянул на нее. Он подождал, пока за ней закрылась дверь, потом вынул из кармана пиджака ключик и открыл ящик, в котором хранил дневник Анриетты.
Чтение дневника было своего рода самобичеванием. Каждый раз, когда он сознавал, что совершил ошибку, он уходил в свою комнату и принимался листать дневник Анриетты.
