— Он не стал хорошим. Он вынужден теперь так поступать. У Молнара был с ним разговор, он рассказал ему о положении рабочих. Ведь так долго продолжаться не может. Ты что хочешь, чтобы мы приходили на работу в чем мать родила? Тебе что, на голых баб охота посмотреть… Да и не только в этом дело. Капиталисты, конечно, негодяи, ничего не скажешь, но у нашего барона добрая душа… В самом-то деле, чем он виноват, что унаследовал фабрику? А если бы ее унаследовал кто-нибудь и нас? Разве он не стал бы ее хозяином?.. Да еще каким хозяином!.. Вы разве не помните, что барон дал на лекарство Ифриму? Какой другой буржуй дал бы на лекарство Ифриму? Никакой. Я не говорю, что надо сотрудничать с бароном, хотя он построил ясли, строит на свои деньги стадион, открыл сербскую церковь в Гае, еврейскую больницу и приют для престарелых. Нет. Это его дело. Но если он увидел, что ему ничего другого не остается делать, если социал-демократическая партия заставляет его давать больше полотна, пусть дает… Я считаю, что надо выпить за выплату полотном, — заключил Балотэ.
— И за Молнара, — добавил Симанд. Он наполнил стаканы сидевших за столом и встал.
— Пейте, пейте, — сказал Петре, сидевший за соседним столиком, и сплюнул. — Чего же не выпить на те тридцать сребреников, за которые вы продали интересы рабочего класса. Можно выпить и за барона. — Петре немного опьянел и разозлился на Балотэ.
— Не плюй на меня, Петре, а то я тебе дам в рожу! Слышишь! — набросился на него лысый, затылок у него лоснился от пота. — Я тебе морду набью! Думаешь, если ты в партии, то можешь плевать на меня?
— Я не плевал на тебя.
— Врешь, я сам видел, как ты на него плюнул, — сказал Балотэ и повернулся к лысому. — Ты почему позволяешь плевать на себя?
— Он плюнул на меня? — испуганно спросил лысый и посмотрел на свои штаны.
Кто-то толкнул лысого, он ударился о столик Петре, Петре отбросил его, стакан упал и разбился. Лысый схватил сифон, хозяин кабачка попытался было успокоить его, потом решил, что лучше спрятаться за стойку.
— Тебе не нужно полотно? Да?!
— Дай ему, ты! Не поддавайся!
Свет погас. Кто-то опрокинул столик, люди бросились к дверям. Слышалось глухое бульканье вина, вытекающего из бутылки. Потом снова удары, ругательства. Перевернули еще столик.
— Чего ты меня-то бьешь? Ты с ума сошел?
— Это ты, Балотэ, чего же ты молчишь?
— Мне кажется, он умер…
Внезапно наступила тишина. Кто-то открыл дверь. Прохладный, вечерний воздух хлынул в комнату. Теперь были слышны только причитания хозяина кабачка и затихающие шаги убегавших.
Петре три недели пролежал в больнице. Он вернулся на фабрику весь перевязанный и поклялся, что убьет Балотэ.
Ничего не изменилось.
Голос Флорики, пронзительный и злой, заполнял всю комнату. Хорват молча посмотрел на нее, он слишком устал, чтобы спорить.
— Ты уходишь утром и возвращаешься ночью. Как и раньше! А жизнь все такая же трудная! Где же те два года, о которых ты мне говорил? Где они?.. Посмотри на меня. Я уже совсем седая стала, все верила тебе, как дура… А тебя это мало волнует! Прешь напролом, будто слепой. Теперь восстановил против себя даже рабочих. Ну чего ты убиваешься из-за этих машин?! Что тебе от всего этого? Посмотри на Софику: ей одеть нечего!
— Тебе этого не понять, Флорика.
— Ну, нет. Я все очень хорошо понимаю. До сих пор нам тяжело жилось, потому что мы не были у власти. Теперь нам тяжело, потому что мы у власти. Чего ж тут непонятного? Я сгораю со стыда, как только выхожу на улицу. Так и кажется, что за спиной женщины шепчутся: «Смотри-ка, вон жена Хорвата, который добивается, чтобы барон нам больше не давал полотна». Скажи, тебе оно не нужно?
— Нет, нужно.
— Так в чем же дело?.. Ты глуп и не видишь, что люди над тобой смеются. То ты просишь полотна, то отказываешься от него. А они знай себе смеются над тобой.
— Флорика! Как ты говоришь о моих товарищах?!
— А как ты относишься к своей семье?.. Товарищи тебя интересуют, а семья нет! Тогда зачем же ты женился? Скажи!
— Когда-нибудь я объясню тебе. А сейчас я хочу спать.
— Дома ты всегда хочешь спать. А там, на фабрике, и сон проходит.
— Хватит, Флорика.
— Нет, не хватит. Я слышала, что сегодня три часа не работали из-за полотна. Никто не хотел работать. А ты уперся на своем. Почему не придут на фабрику Суру или Бэрбуц?
— Потому что меня товарищи по фабрике лучше знают. Я лучше могу объяснить им, что отказ от полотна в их же интересах.
— Как это в их интересах? Рабочему уменьшают заработок, а ты ему говоришь, что это в его интересах.
— Да, это так. Если хочешь, я объясню тебе.
— Опять разводишь свою диалектику или как там ее…
— Ну да. Слушай, Флорика. Я скажу тебе только одно, потому что я устал и хочу спать. Помнишь, после установления твердого курса валюты, когда я откладывал деньги на радиоприемник, я ведь ел меньше. Не так ли?
Флорика не понимала, к чему клонит Андрей. Она кивнула головой.
— То есть, мы отрывали от себя, меньше тратили на еду. Не так ли?
— Так.
— Нам казалось, что дела идут хуже. Но это только казалось. Потому что через шесть месяцев мы купили приемник…
