Флорика не знала, что на это возразить. Что-то пробормотала, потом сказала уже покорно:
— Ты делаешь все по-своему и всегда считаешь, что прав. А я всегда неправа! Как будто я не человек!
Она начала тихо всхлипывать. Хорват подошел и обнял ее.
— Ну, не плачь, Флорика… Тяжело, знаю… За то я и бьюсь, чтобы так не было… Давай спать… Завтра утром у меня последнее собрание со слесарями… Если они тоже поймут, что лучше отказаться от полотна, тогда все в порядке. Тогда Симон не сможет противиться. Ну же, Флорика…
Как только Хорват ложился в свежую постель, он глубоко вздыхал, и ему казалось, что душа его отделяется от тела, словно он испускает последний вздох. Только в постели он по-настоящему чувствовал, как устал. Целый день бегая по цехам, он забывал о своем теле, носился, как будто был самым здоровым человеком на земле. А когда вечером он лежал в постели и ноги его уже не должны были удерживать на себе тяжесть его стокилограммового тела, Хорват чувствовал, что конечности его разбухали, раздувались, как шары, и лежат рядом с ним, словно какой-то инородный предмет. Только в постели он начинал по-настоящему завидовать худым. Иногда ему даже снились странные сны, как будто каким-то чудом ему разрешили отдать часть своего веса более худым людям с фабрики: десять килограммов — Попу, пять — Герасиму, еще десять — тетушке Ифрим. Просыпаясь по утрам, он чувствовал, что совсем не отдохнул, что у него болит голова. Он страшно досадовал на докторов, которые запретили ему принимать снотворное: без снотворного он никак не мог уснуть и полночи ворочался в постели. Обычно в часы бессонницы он жалел, что у него нет под рукой карандаша и бумаги, чтобы записать все, что надо сделать завтра. В этот момент он разрешал дела молниеносно и был убежден, что успеет все их переделать завтра. Однако на фабрике возникали непредвиденные дела, которые нарушали все его планы. Так случилось и с вопросом о полотне. Суру дал ему на размышление три месяца, чтобы у него хватило времени обсудить вопрос со всеми ячейками завода и чтобы не принимать поспешных решений. Правда, вопрос этот почти улажен; если пройдет и в прядильном цехе, тогда все в порядке. Он никогда не думал, что получит такую серьезную поддержку со стороны Трифана. Трифан, как будто ему поручил это уездный комитет, сидел часами на собраниях и объяснял людям, зачем понадобилась такая мера. Самой большой победой в этой кампании было одно из цеховых собраний, когда поднялся какой-то ткач, социал-демократ, и сказал, что рабочие социал-демократы окажут коммунистам поддержку в вопросе о ликвидации выплаты полотном. Симон искоса посмотрел на него и заявил, что члены уездного социал-демократического комитета еще не разбирали этого вопроса, так что предыдущий оратор не имел права говорить от имени рабочих социал-демократов. Сотни рабочих присоединились к выступившему ткачу. Тот еще раз взял слово и стал говорить о социал-демократах из железнодорожного депо и с вагоностроительного завода, которые смотрят на рабочих текстильной фабрики, как на любимчиков барона.
— Если этот вопрос еще не разбирался, то это очень плохо, а мы не можем сидеть и ждать, пока наши товарищи рабочие станут смотреть на нас с подозрением, а то и с ненавистью.
Благодаря этому собрание у ткачей прошло успешно. Когда Хорват рассказал Суру обо всем, тот еще раз обратил его внимание на необходимость сотрудничества с рабочими социал-демократами.
— Знаешь, Хорват, мы в Комитете по сотрудничеству великолепно понимаем друг друга. Бребан занял совершенно определенную позицию. И Мазилу. Это значит, что скоро тех, кто пользуется доверием рабочих, будет большинство. Мне кажется, что и помощник Молиара Тодор — очень порядочный человек.
Когда Флорика проснулась, Хорвата дома уже не было. Рассердившись, она стала бродить по комнате, разговаривая сама с собой.
— Теперь ты не устал… Когда надо идти на фабрику, ты никогда не говоришь, что устал. Только когда ты дома… Я вижу, что тебе нужна не жена, а прислуга… Ею я и была все эти годы… Софика, забирайся в постель, что ты босиком ходишь по полу?.. Простудишься… Вот, даже половиков не смогли купить… Девочка встает с постели и простужается.
— Мамочка, а почему дядя Руди к нам больше не приходит?..
Флорика вздрогнула. Давно уже в доме не упоминалось имя одеяльщика. Как это вдруг оно сейчас пришло Софике на ум? Она подошла к дочке.
— Скажи, Софика, тебе нравился дядя Руди?
— Да, мамочка…
— Скажи, — спросила Флорика, содрогнувшись от мелькнувшей у нее мысли. — Ты хотела бы быть с ним?.
— Да, мамочка…
На какое-то время Флорика задумалась, потом начала решительно одеваться.
— Куда ты, мамуля?
— Не спрашивай сейчас. Посиди дома… И не вставай с постели! Я скоро вернусь.
Выйдя на улицу, она почувствовала, что ее даже в жар бросило. Как пойти к Руди? Что ему сказать? Что она передумала?.. А если за это время передумал и Руди?.. Она так погрузилась в раздумья, что не заметила, как столкнулась с соседкой, которая как раз возвращалась с рынка.
