— А ты мне нет! Ты нахал, да еще к тому же толстый. Всего хорошего!
И на второй, и на третий день Хорват заглядывал в чесальню. На четвертый день они вместе ушли с фабрики.
— Говоришь, тебя зовут Флорика?..
— Да.
— Красивое имя.
— Говорят.
— Многие тебе это говорили?
— Я не считала.
— Хм… Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь.
— Ты, может, думаешь, что я такой уж дурак?
— Что хочу, то и думаю.
— Ну что ж, твое право.
Через три недели они стали каждый день возвращаться с фабрики вместе. Если время было позднее, Хорват провожал ее домой. Полумрак, царивший на улицах, придавал ему смелости, и он говорил с ней откровенно.
— Знаешь, Флорика, я много раз думал, что неплохо было бы жениться.
— А зачем ты мне это говоришь?
— Потому что хочу жениться.
— Никто за тебя не пойдет.
— Почему?
— Ты толстый и несерьезный.
— Я кажусь несерьезным?
— Да. Я читала в какой-то книге про двух влюбленных. Они разговаривали совсем не так, как мы.
— А как они разговаривали?
— Не могу тебе сказать как, но очень красиво. О цветах, о звездах, о…
— Ты хочешь, чтобы и я говорил о звездах?
— А ты умеешь?
— Конечно. Вот видишь эту звезду… Вон там, над башней?…
— Вот эту, яркую?
— Да, эту. Если она побледнеет, пойдет дождь. Если засверкает, подморозит.
— Как это подморозит? Сейчас, в июле?
— Все, что я тебе рассказал, случается зимой. Выйдешь за меня замуж?
Флорика вздрогнула.
— Отвечай: да или нет?
— Дай мне подумать.
— Хорошо! Пока дойдем до дому, тебе хватит времени. Видишь, эта большая звезда — луна. А эти деревья с побеленными стволами — каштаны. Когда я был маленьким, я собирал каштаны и топил ими плиту. Они хорошо горят, а жар держат, как угли.
Ему показалось, что он слишком долго говорил. Он замолчал.
— Почему ты замолчал?
— Я говорю глупости.
— Нет.
Хорват обнял ее.
— Да?
— Да.
Каждое возвращение из тюрьмы домой становилось для Хорвата событием. Дороги, дома, деревья казались ему чужими, какими-то непохожими, то ли меньше, короче, то ли длиннее, больше. Когда его арестовали предпоследний раз, у него должна была родиться дочь Софика. Он вернулся домой — она уже училась ходить. Среди соседей появились новые, не знакомые ему люди. Хорват все же здоровался с ними, чтобы не сказали жене, что он невежа. Теперь Софика, верно, уже большая. При мысли, что она может его не узнать, комок подкатывал к горлу. Ему захотелось скорее добраться до дома. Если бы ему не было трудно двигаться и он не стыдился бы прохожих, он побежал бы. На углу с ним заговорил парикмахер, стоявший у дверей своего заведения:
— Давненько ты не был у нас, господин Хорват… Может, рассердился на что-нибудь? Я сменил все бритвы… У меня теперь есть широкая в два пальца бритва из золингенской стали… Не хочешь ли попробовать?
Хорват покачал головой.
— Я очень спешу, господин Бребан.
С каждым шагом его волнение нарастало. Когда он увидел свой дом, сердце забилось так сильно, что он испугался, как бы оно не выскочило из груди. «Шторы не спущены, — радостно заметил Хорват, — значит, они дома». Он тихо открыл калитку, стараясь, чтобы она не скрипнула. На секунду задержался, огляделся вокруг: все было точно такое же, как и три года назад. Он поднялся по ступенькам, но на пороге передумал. Обогнул дом и вошел с черного хода. Представив себе изумленное лицо Флорики, он невольно улыбнулся. За эти три года он видел ее только один раз в приемной тюрьмы. Но и тогда она была от него на расстоянии пяти метров, за двумя проволочными решетками.
Они стояли один против другого и не знали, о чем говорить. Им столько хотелось сказать друг другу, а они целых пять минут стояли молча, как два совсем незнакомых человека, и лишь смотрели, будто виделись впервые. Флорика попыталась было что-то сказать, но Хорват жестом остановил ее:
— Ладно, Флорика, я знаю, тебе очень тяжело… прости меня…
Свидание кончилось, но женщина вцепилась руками в решетку так, что надзиратели с трудом оторвали ее. Хорват бессильно опустил голову и сдвинулся с места, лишь когда его позвали.
Молодой надзиратель подтолкнул его и засмеялся:
— Что с тобой, толстяк? Ты плачешь?
Андрей с трудом сдержался. Вероятно, и надзиратель это почувствовал, он замолчал, отступил на шаг и положил руку на приклад.
— Ну-ка, поторапливайся! Мы в тюрьме, а не в гостинице.
В кухне никого не было. Хорват на цыпочках подошел к двери в комнату и рванул ее.
— Софика!
— Папочка!
Она действительно очень выросла. Была ему теперь по пояс. Жаль, что она такая худенькая, как тростинка.
— А где мамочка?
— Она ушла в город…
— Тогда обманем ее. Хочешь?
— Нет, папочка.
— Хорошо, Софика. Все чудесно. Ну, сядь со мной рядом и расскажи, мне.
— Что тебе рассказать, папочка?
— Что хочешь, Софика. Все равно что.
— Про Красную Шапочку?
Хорват рассмеялся.
— Нет. Про что-нибудь другое. Про тебя, про мамочку.
