— Скажи мне, Вальтер, ты ходишь в дом терпимости?
Вальтер кивнул головой.
— Да, господин барон.
— Сколько ты платишь проституткам, Вальтер?
— Пятьсот леев, господин барон.
— О-о, ты настоящий джентельмен, Вальтер. С госпожой ты уже рассчитался?
Вальтер стиснул зубы.
— Дай госпоже пятьсот леев, Вальтер.
Вальтер вытащил бумажник из кармана, нашел банкноту в пятьсот леев и положил ее на стол.
Можешь идти, Вальтер.
— Спокойной ночи, господин барон.
Тогда-то и положил Вольман под стекло банкноту в пятьсот леев.
Анриетта стояла неподвижно, прислонившись к стене. Время от времени плечи ее нервно вздрагивали. На ее бледном, как у призрака, лице застыло какое-то неопределенное выражение. Вольман много бы дал, чтобы узнать, о чем думает его жена в эту минуту.
Ни одна ночь не тянулась так долго. В полночь Вольман сел за стол, положил голову на стекло и погрузился в тяжелый-тяжелый сон. Утром он проснулся усталый и увидел, что Анриетта все так же стоит у стены.
Вальтер, словно ничего не произошло, продолжал выполнять свои обязанности, как и до этого. Однажды вечером, уже после того, как Анриетта уехала во Францию, чтобы прийти в себя, Вольман позвал его к себе в кабинет:
— Сядь, Вальтер.
— Спасибо, господин барон. Я предпочитаю стоить.
— Сядь, Вальтер. — Голос барона был настойчивым, угрожающим.
— Как вам угодно, господин барон. Я могу считать себя уволенным?
— Нет, Вальтер. Скажи мне, ты любишь Анриетту?
— Нет, господин барон.
— Как же так?
— Если разрешите…
— Я хочу знать все.
— Госпожа приказала мне прийти к ней.
— Все, Вальтер. Иди спать. Надеюсь, ты забудешь об этом. — Он вернул его от двери. — Ты не солгал мне, Вальтер?
— Я никогда не лгал вам, господин барон.
С тех пор он больше не говорил с Вальтером об этом. Даже когда Анриетта покончила с собой. Только к концу войны, когда он понял, что дочь его уже не школьница, а взрослая девушка, барон вновь начал разговор:
— Вальтер!
— Да, господин барон.
— Как у Клары с экзаменами?
— Хорошо, господин барон.
— Как ты думаешь, Вальтер, она похожа на Анриетту?
— Да, похожа, господин барон. Особенно лицом.
— Я имел в виду другое, Вальтер.
— Похожа, господин барон.
— Да, Клара очень выросла… она уже не девочка. Знаешь, что я хочу сказать, Вальтер?
— Нет, господин барон.
— Ты не должен выполнять все ее приказы!
— Я понял, господин барон.
— Дай честное слово.
— Как вам угодно, господин барон. Я всегда буду держаться в рамках приличия.
— И не говори с Кларой об Анриетте.
— Никогда, господин барон. Вы мне однажды уже приказали забыть ее.
— Хорошо, Вальтер. Это все, что я хотел тебе сказать. Можешь идти.
Пронзительный грохот грузовиков, доносившийся с улицы, заставил Вольмана вздрогнуть. Он подошел к окну и посмотрел на вереницу машин с тюками полотна. Даже это зрелище уже не доставляло ему такого удовольствия, как раньше: он должен был теперь отдавать государству почти пятьдесят процентов всей продукции.
Собрания в цехах проходили интересно. Фабричный комитет отчитывался перед рабочими в успехах и неудачах своих переговоров с дирекцией. Обычно первым выступал председатель профсоюза Симон.
Он забирался на ящики, специально приготовленные для этой цели.
— Да, товарищи, мы одержали новую победу над бароном. Ясли! Наши дети больше не будут бродить по улицам, пока мы производим земные блага. Они уже не будут страдать так, как страдали мы. А как мы страдали!.. Но не будем говорить о прошлом, поговорим о будущем. Вы все видели, как за фабрикой поднимаются леса. Это новый стадион… Стадион ТФВ. Семьсот вагонов цемента. Семьсот вагонов…
— А почему не возобновляются работы по строительству нового цеха? — перебил его какой-то прядильщик. — А ну-ка, скажи, товарищ председатель! Почему не возобновляется строительство нового цеха? Из-за отсутствия цемента, не так ли?.. Я предлагаю, чтобы выделили хотя бы один вагон из этих семисот для нового цеха.
Симону не нравилось, когда его перебивали. Он терял нить рассуждений и начинал нервничать. Он бросил на рабочего злой взгляд. Тот смотрел невинно, вопрошающе. Слева, из-за станка, послышался тонкий женский голос:
— Хотя бы один-единственный вагон, товарищ председатель!
Симон счел предложение не заслуживающим внимания и продолжал:
— Да, товарищи. Будут воздвигнуты и другие сооружения.
— А почему ты не говоришь о сборке станков? — перебил его Герасим.
— Да-да, что происходит с этими станками?..
— Ну-ка, товарищ председатель, скажи, что мы будем делать с этими станками?
Хорват прислонился к стене, он улыбался. Ему страшно нравились цеховые собрания. Особенно когда слово брал Симон. Тогда не надо было его разоблачать, возражать ему, он сам запутывался в собственных фразах.
— Да, товарищи… Вопрос о станках еще не решен… Мы ведем переговоры с дирекцией, и господин Вольман настроен доброжелательно. Добьемся и сборки станков. Но это нельзя сделать сразу… Нам нужно время, время и еще раз время… Я кончил. От имени КПР слово имеет товарищ Герасим.
