— Но какое значение имеет, что он думает! То есть имеет, конечно, но только в отношении его самого. А ну-ка, хлопай и ты, не слышишь разве, как красиво он говорит?
— Товарищи, — послышался голос Симона, который снова вдохновился. — У нас будет молоко, будут ясли. Мы будем также бороться за то, чтобы нам увеличили норму выдачи полотна. От нас требуется только, чтобы мы честно работали, чтобы каждый из нас давал, сколько он может. Нам надо много полотна, чтобы мы больше не были раздеты.
Герасим замахал руками, но Хорват дернул его за рукав, чтобы он успокоился.
— Что с тобой?
— Не слышишь, что он говорит? Он же обыкновенный демагог!
— Черт подери твою чувствительность! Ты, как девушка в первую брачную ночь. Тебе что, так больно, что невмоготу, а?.. Ты же видишь, что он прав.
Герасим нахмурился, но Хорват продолжал:
— Я не я буду, если не пошлю тебя на три месяца в партийную школу… Уж очень ты глуп. Подожди минутку. — Он протиснулся к Симону и взобрался на ящик — Товарищ Симон урегулировал вопрос с молоком, и мы благодарим его от всей души. Теперь нам остается только решить вопрос о станках. Ведь речь идет еще об одной смене, о трехстах рабочих, которые ждут возможности вернуться на фабрику.
Кто-то запел Интернационал.
Герасим был человеком не слишком веселым. Его отец, Давид, и дед, Душан, тоже не отличались веселым характером. Оба они сумели найти свое место в жизни, были людьми суровыми, хорошими мастеровыми. Душан осел в Араде случайно. Он приехал сюда в поисках заработка откуда-то из-под Белграда, где он работал на постройке церквей. Он ловко орудовал мастерком, обтесывал гранит и считался лучшим штукатуром Сербского графства. Ни разу не случалось, чтобы штукатурка у него отвалилась раньше срока. Его знали даже большие мастера из Буды и Бечи, они-то и пригласили его войти в их артель. Вместе с ними он строил большую мечеть в Стамбуле, отделывал летнюю резиденцию Бориса II в Свиштове, восстанавливал готические соборы в Рейнской области и чинил купол Черной церкви в Брашове. Душан как раз был в Брашове, когда прослышал, что в крепости Арад требуются каменщики. Он положил мастерок в свою кожаную котомку и зашагал по дороге на Деву. Когда он пришел в Арад, там уже стояла зима, однако он не опоздал. Барон еще нанимал мастеровых на постройку своей фабрики.
Душан работал, как никогда, — ив холод и в снег. Строительство фабрики нужно было скорее кончать — со дня на день ожидали прибытия металлических ткацких станков. До сих пор Душан видел лишь станки, изготовленные из прочного букового дерева.
Барон платил хорошо. Это очень понравилось каменщику. Он работал с огоньком и решил не уходить отсюда. Тем более что здесь он нашел себе вдовушку. Она была крепкая, сбитая, ладная, как раз ему под пару.
С годами он начал страдать от ревматизма и не мог больше работать каменщиком. Полюбивший его барон предложил ему сменить мастерок на ткацкий станок. Душан согласился. Оказалось, что не так уж трудно разобраться в дюжине колесиков и рычагов. Через два года барон назначил его старшим сборщиком в главный цех. Здесь ему уже не надо было следить за нитками и челноками: он наблюдал за тем, чтобы ткацкие станки были исправны, чтобы все винтики у них были в целости и сохранности, инженер, немец из Регенсбурга, открыл ему тайны механизмов.
Сын Душана, Давид, тоже зарабатывал свой хлеб на фабрике, до этого он учился слесарному ремеслу в Песте. Душан так возгордился Давидом, что стал частенько появляться у станков в пьяном виде. Так вот и случилось, что его руку захватило передаточным ремнем и крутило, пока он не испустил дух. Он был похоронен рядом со старым Мойше Вольманом, основателем фабрики, под зданием дирекции.
Давид выпивал редко. Он напивался по большим праздникам — на пасху и на рождество. Во время первой мировой войны он прошел всю Галицию, Сербию, а в восемнадцатом году воткнул в петлицу мундира белый цветок: перешел на сторону восставших. Он участвовал в боях, защищал Песту, потом вернулся в Арад, спасаясь от белого террора. Он изменился. Теперь это был уже не прежний трудолюбивый, нашедший свое место в жизни мастеровой, как до войны. Почти все свободное время он отдавал профсоюзу, и, когда на ТФВ составлялся черный список, он попал туда. Он завоевал такую дурную славу у хозяина, что даже его сына, Герасима, не хотели брать на фабрику. Поэтому Герасим был учеником в Аугоже. Позднее — потому ли, что забыли это имя, или потому, что Давида уже не было в живых, — взяли и его на фабрику.
