Так внук каменщика из Белграда стал ремонтировать станки у барона. В тридцать восьмом году оказалось, что его окружают люди, дружески к нему расположенные. Вначале он даже не знал, за что его вдруг так полюбили рабочие. Позднее ему стали поручать расклеить листовки на заборах или покараулить у дома, где тайком собирались рабочие, спрятать пакеты, за которыми потом приезжали незнакомые люди издалека, даже из столицы. В день, когда началась война, он был принят в Союз коммунистической молодежи вместе с Жилованом и венгром Партосом, столяром с сахарного завода.
С тех пор он вел работу среди молодежи. После освобождения, когда он вышел из крепости, еще больше стала заметна в его характере угрюмость. Восьмого ноября он участвовал в схватке на площади Аврама Янку, а когда у него вынимали пулю из левого плеча, даже не вскрикнул. Зато, когда распускали СКМ, он выступал с такой горячностью, что его вызвал к себе Суру и почти два часа беседовал с ним: говорил ему о тактике, о необходимости вовлечения всей молодежи в одну массовую организацию, чтобы можно было заняться ее воспитанием.
Потом он стал секретарем уездного комитета СПМ — Союза прогрессивной молодежи — и председательствовал на вечерах, литературных беседах и товарищеских встречах, где пили минишское и сливовицу из Пынкоты. Вскоре после перевыборов он вернулся на фабрику. Станки приняли его как старого знакомого, и на всем заводе не было человека счастливее Герасима. Однажды вечером он услышал, что его брат Петре записался в СПМ. От удивления Герасим даже рот разинул. В — свое время он целый год бился, стараясь вовлечь брата в СКМ, но безрезультатно. Петре не интересовали ни диалектика, ни выдвинутые Лениным в Октябре лозунги, ни восстановление народного хозяйства.
— Я хочу работать, дорогой Герасим, хочу жениться и произвести на свет дюжину ребятишек. Вот моя программа. И если это возможно, шить себе время от времени костюм из английского сукна. Политикой я заниматься не желаю.
Вероятно, членам СПМ удалось изменить его взгляды. Он купил сборник речей Калинина и некоторые особенно понравившиеся ему места подчеркнул красным карандашом.
Несмотря ни на что, Герасим все же не пожелал признавать, что ошибался, когда упрямо, как осел, возражал против роспуска СКМ. Только Хорвату удалось немножко его образумить и поставить на правильные рельсы. Со временем все вошло в свою колею, и Герасим начал опять работать, как прежде. Он оставался после работы в цехе и организовывал собрания следующих смен. Но он не повеселел: выражение лица у него по-прежнему было хмурым и мрачным, как у человека, которого одолевают заботы. Соседи и особенно мать говорили, что он похож на Давида. Порой Герасим рылся в ящиках среди бумаг, отыскивая фотографии отца, но ему попадались все те же две карточки: одна анфас, другая в профиль, — обе были приклеены к одной картонке. Под фотографиями была выведена четырехзначная цифра: 8722. Тогда Герасим сжимал кулаки, в нем росло убеждение, что теперь обязательно все станет лучше.
Наступил вечер, на фабрику опустилась тишина, окутала высокие тонкие трубы. Со стороны прядильного цеха веет легкий весенний ветерок. Он лениво подметает двор, поднимая белые хлопья, проскользнувшие сквозь металлические крылья вентиляторов. Раскачиваются лампочки, светлые круги скользят по дорожкам, по рельсам узкоколейки.
Слышны шаркающие, тяжелые шаги Дудэу. Потом фигура сторожа вырывается из темноты и движется к освещенному окну.
«Всё еще не кончили, — говорит он себе. — А уж наверное, одиннадцатый час».
В комнате вьются голубоватые струйки табачного дыма. Это ему не нравится. «Сидят с пяти вечера, — думает Дудэу. — Пыхтят, как паровозы, и никому в голову не придет открыть окно. А ведь у Хорвата астма, и Герасим кашляет так, что страшно слушать».
Он недовольно сплевывает сквозь зубы и тоже вытаскивает кисет. Здесь, на улице, курить — дело совсем другое, одно удовольствие. Видишь, как гонятся друг за другом колечки дыма, поднимаются все выше и выше и потом рассеиваются, как будто кто-то невидимый подул на них. При свете спички он заметил на земле обрывок бумаги, поднял: заявление в Союз социалистической молодежи. Он скомкал бумажку, бросил и пошел к сторожке.
— Ты все еще не ушел домой? — удивленно спросил его ночной сторож Мариан и укоризненно покачал своей большой головой. Волосы у него густые и жесткие, как щетина. — Иди спать, чего ты торчишь здесь?
— У меня дела, — ответил ему Дудэу и отошел. Он побрел по рельсам, начал было считать шпалы, потом передумал. Зачем?
