Работу он закончил в два часа. Пообедав в столовой, пошел домой, медленно, словно прогуливаясь. Деревья покрылись зеленовато-желтыми нежными клейкими листочками. Солнце припекало спину, затылок. Он отпер заржавевший замок, и в лицо ему ударил застоявшийся Холодный воздух. Он распахнул окна: в комнате теперь всегда пахло плесенью, было холодно. Уже девять лет — с тех пор как он живет один — ему невыносимы и заброшенная комната, и двор, и соседи. Ему не о чем говорить с ними. К тому же они считают его человеком неприветливым, хмурым. Да таким он и стал с тех пор, как умерла Матильда, его жена. Это случилось уже давно, осенью исполнилось девять лет. «Грудная болезнь», — сказали доктора. А уж они, наверное, в этом понимают. Не вынесла Матильда работы в чесальном цехе.
До самого вечера он прокрутился дома. Вечером снова пошел на фабрику. Здесь он всех знал по именам, некоторых помнил еще совсем несмышленышами. Все вокруг было таким привычным, и, когда в сороковом году начали строить новый цех, он даже почувствовал беспокойство. Хотя работы вскоре прекратились, он испытывал беспокойство всякий раз, когда проходил мимо заброшенного строительства. Сейчас он ждал Хорвата. А если тот выйдет со всеми вместе? В присутствии Симона ему не хотелось бы говорить с ним. Кто знает почему. Может быть, потому, что Симон до того, как пришел в фабричный комитет, был служащим. «Такие, которые не были рабочими, не годятся в фабричный комитет», — сказал он Хорвату. — «Нужно, папаша Дудэу, нужно, чтобы и такие были социалистами». Раз надо, значит, надо… Правда, таких социалистов, как Симон, Дудэу не любил еще со времен забастовки тридцать шестого года. Тогда они бросили забастовочные пикеты и ушли работать в села, на молотилки. И эти люди еще считают себя героями!.. Каждый раз, когда он бывал в центре, он останавливался у витрины фотографа Стояновича и смотрел, выставлена ли еще фотография Мол-нара, которого он знал по Печике. Молнар был сыном мельника, он походил на католического священника. Он напоминал ему старого друга, булочника, который умер от костного туберкулеза во время молитвы в церкви. Может быть, именно поэтому Дудэу и ходил смотреть на фотографию.
Комитет кончил заседать, но Дудэу удалось поймать только Герасима. Хорват вышел первым, а следом за ним Симон, который что-то объяснял ему.
— Товарищ Герасим, товарищ Герасим…
— В чем дело, папаша Дудэу, что случилось?
— Ты торопишься?
— Меня мать ждет.
— Тогда я провожу тебя.
Они пошли по дороге, посыпанной шлаком. Некоторое время оба молчали. Дудэу шагал, опустив голову, как будто искал что-то на земле. Казалось, он глубоко задумался. Герасим ни о чем его не спрашивал.
Под фонарем Дудэу остановился, он хотел закурить трубку.
— Скажи, Герасим, ты Балотэ знаешь?
— Знаю…
— Молодежь из прогрессистов записывают в ССМ, Я сам видел. Например, Оарчу из столярной мастерской. Ему дали бланк… Вот, — сказал он и вытащил из кармана сложенную вчетверо бумажку. — И Балотэ знает, что Оарча состоит в Союзе прогрессивной молодежи… Видите, что получается… Это я и хотел сказать тебе. И еще то, что Симанд устроил скандал в столовой. Кричал, что нам не нужна мамалыга. И бросил куском об стену.
— Симанд?
— Он. Только этого еще не хватало рабочим. Поднялась такая кутерьма… Вы должны поговорить с Симоном, чтобы он успокоил своих людей. А об Оарче ты можешь поговорить со своим братом, с Петре. Кажется, он секретарь… Знаешь, я не раз думал о том, что партия плохо сделала, что распустила СКМ. Помнишь, какими мужественными были тогда ребята? А сейчас словно раскисли, черт знает что…
Герасим задумался и низко опустил голову. Что ответить? Ему хотелось хлопнуть Дудэу по плечу, но он не решался. Дела идут плохо, и уездный комитет тоже, кажется, работает слабо. Слишком вяло. Вот взять хотя бы эту проблему с монтажом станков. Бэрбуц прилип к своему креслу, не высовывает головы за шелковые занавески. Будто боится насморка! Только пишет время от времени для «Патриотул» передовые статьи, а потом снова помалкивает. Говорят, что в районных ячейках во время заседаний шепчутся о курсе доллара. Зачем партии понадобилось так широко открыть двери?.. На одном из заседаний он встретил бывшего агента полиции! Надо бы произвести чистку. Почему не принимают мер?.. Часто вечером по пути домой он представлял себя ответственным за подбор кадров в уезде… О господи! Перед ним возникло круглое лицо Хорвата. Да, вот кто был бы хорош в уездном комитете! А может быть, даже не он, уж слишком он горяч! Ведь так трудно владеть собой. Это тоже борьба. Жестокая борьба с самим собой. Герасим, казалось, понял какую-то истину. Вот почему социалисты так легко добиваются успеха! Их не раздирает внутренняя борьба: обещают золотые горы и требуют хлеба. А политика желудка всегда находит сторонников. Многие люди только жратвой и интересуются.
