Он никогда не позволял задерживаться женщинам рядом с войском дольше, чем на несколько дней. Ни проституток, ни воительниц он не приваживал. Женам и невестам, дочерям и сестрам место было в лагере, за чертой оседлости, на постоянных стоянках — но не в авангарде. Конечно, бывали исключения в войсках Элдойра, но Ниротиль крепко стоял на своих принципах.
Пока не набрел на остатках разоренной ружской стоянки на едва живую Триссиль.
Смуглая, залитая кровью, вся в синяках, порезах, с неровно обрезанными волосами, абсолютно нагая, она скорчилась тогда под одной из осевших в грязи телег. Октябрьский ветер словно не беспокоил ее своим опасным холодом. Ясень носком сапога заставил женщину приподнять голову, но воевода удержал его.
— Нельзя же так! Госпожа, ты цела?
— Она ружанка, — буркнул Линтиль.
— Сестра, как ты? — перешел Ниротиль на ильти, — чем мы можем помочь…
— Добейте! — вскинула она полные ярости и ненависти огромные карие глаза, — добейте, заклинаю вас…
— Оксверненная, — на том же ильти раздалось сзади, и Ниротиль поклялся себе, что изобьет мерзавца. Он ненавидел, когда насилие ставили женщинам в вину. Даже и столь завуалированным способом.
— Добей, — прямо взглянула ружанка в глаза ему, и во взгляде мужчина не угадал унижения, страха, отчаяния, — хотела… сама. Не смогла. Добей! Окажи милость!
— Зачем же? — вырвалось у Ниротиля, — ты ведь хочешь жить!
Она печально опустила на миг ресницы, и слез не было в ее глазах.
— Да, я бы хотела. Но мне не вернуться к корням матери. Не найти родни отца. Они никогда не примут меня после скверны. Лучше смерть, чем такая жизнь. Захочешь ли ты, высокородный, жить жизнью собаки, когда знал нечто лучше и больше, чем это? Добей! Будь справедлив к оскверненной сестре!
И он не сделал того, о чем она просила. Поднял ее, сопротивлявшуюся, на руки, отнес к себе в шатер, ухаживал за ней. Было бы ложью сказать, что она сразу завоевала себе расположение прочих воинов. Многие ее сторонились. Другие ею восхищались издалека. После двух или трех драк, едва не перешедших в поножовщину, буйные головы остыли, и она стала просто еще одной из находок степи.
До тех пор, пока не принялась обучаться военному мастерству. И Ниротиль, повидавший разных воительниц — тех, что годами пытались достичь определенных высот, и тех, кто всего лишь хотел звания, вынужден был признать: в дикой ружанке таился бесценный самородок.
Она была рождена для клинка и кулачных боев. Для нападения со спины и атаки лоб в лоб. Ярость, бесстрашие, отсутствие всякого сомнения в собственной неуязвимости и отчаянное желание жить любой ценой делали ее безупречным воином.
Звания она, конечно, не получила. Но спустя полгода после встречи с Ниротилем и его дружиной она стояла с ним плечо к плечу против Бари Бану, и он был уверен, что победил не в последнюю очередь благодаря ей.
— Этот вел их тогда против твоих сородичей? — пнул Ясень коленопреклоненного вождя Бари Бану. Ружанка прищурилась, разглядывая человека перед собой.
— Я помню тебя, — негромко заговорила она, скалясь и поигрывая ножом, — ты говорил, что я сладка, как сабянский персик, и только проезжая дорога и опасность поимки удерживают тебя от того, чтобы обглодать меня до косточки. Помнишь, что я тебе сказала? — она наклонилась ближе, — я сказала тогда, что обещаю найти тебя, скормить тебе твои собственные яйца и яйца твоих сыновей. А я всегда правдива в обещаниях.
Ниротиль много раз думал, смог бы он остановить ее руку, если бы сыновья вождя были детьми. На его счастье — и счастье Триссиль — они были уже взрослыми. И она исполнила данное обещание перед тем, как перерезать глотку обидчику.
И не Ниротиль, но вся его сотня — все те, кто раньше и помыслить не мог о женщине в их вольном братстве — в один голос назвали ее «Триссиль» — «Оправданная». Прежнего имени ее никто из них так и не узнал.
Даже Ниротиль, к которому она пришла в ночь после победы над Бари Бану и отдалась со всей пылкостью своего племени. Правда, больше она с ним никогда не бывала.
— Ты должен был первый взять меня, ты же командир, — поясняла она свои мотивы спустя много лет, — но мне другие по душе, ты уж не обессудь.
«Как же мне тебя не хватает, Триссиль, мой верный, правдивый друг».
…Проснувшись еще до рассвета, Ниротиль не сразу сообразил, что не так. А «не так» было многое. Огонек костерка. Старательно собранная зола в маленьком углублении. Кипящая вода в котелке. Тихая девушка в сером платье, начищающая его сапоги. Он приподнялся, сжав зубы и давя обычный утренний стон.
— Ты что, не ложилась? — голос со сна был хриплый и грубый, — или так рано вскочила?
— Утренняя молитва, господин мой…
Ниротиль потер глаза. На востоке едва-едва виднелся первый зеленый луч, обозначающий время первых молений. Закряхтев и тяжело сопя, он медленно принялся подниматься и потягиваться. День обещал быть длинным.
========== Руины ==========
