«Ну нет, так не годится. Спятил я, что ли, в самом деле? Что скажут на это? Что, — тут он похолодел внутренне, — что думают об этом братья-воины?». Он успокоил себя тем, что вряд ли братья-воины бывали в спальне его жены.
Однако еще недавно обвалившаяся штукатурка на стенах исчезла, и выбеленная известкой, комнатка казалась даже милой. Пара сосудов с маслом для ламп, старательно завернутая в тряпку книга хозяйки — опись имущества, и неизменная копия Писания стояли на импровизированном столике у окна. В тазу лежало потертое вышитое полотенце, кувшин с водой был прикрыт куском старой циновки.
Ниротиля Сонаэнь подвела к своей соломенной постели, затем открыла сундук — расписной, в индиговых геометрических узорах, он казался призраком нездешней роскошной жизни. Из сундука девушка вытащила свернутую новую рубашку, и Ниротиль вскинул брови. Заметив его удивленный взгляд, Сонаэнь словно чуть смутилась.
— Новая? Я разве давал тебе денег на покупки?
— Нет, господин мой. Я сама сшила ее… у меня была ткань.
Пока он устраивал свою ногу на покрывале, она развернула сверток, бережно положила на сундук и подошла к нему. Ниротиль, старательно избегая встречаться с ней глазами, стянул с себя рубашку.
Обновка приятно холодила потное тело. Темно-синий лен показался наряднее чем парча и бархат модных костюмов богатых асуров в Элдойре. Ниротиль непроизвольно задержал дыхание, когда Сонаэнь молча застегнула манжеты на его запястьях. От нее пахло можжевельником. Запах удивительно успокаивал.
— Простите, если я что-то делаю не так, мой господин, — тихо заговорила вдруг девушка, словно через силу выговаривая каждое слово, — велите мне, как надо, и я исправлюсь.
— Никак не надо.
— Вы недовольны мной. Прошу вас, скажите, чем именно.
Он смолчал. Сонаэнь убрала руки, и Ниротиль втянул воздух носом, наслаждаясь приятным можжевеловым ароматом. Леди расценила это по-своему.
— Я сделала вам больно? Извините, прошу…
— Да замолчи ты, — буркнул он, и снова воцарилась неприятная натянутая тишина.
Сцепив руки, она встала от него в некотором отдалении, вежливо избегая возвышаться над собственным мужем, распростертым у ее ног. Ниротиль лег, подвинув руками ногу, закинул руки под голову, закрыл глаза… мешало ли ее присутствие его погружению в себя, точно сказать не мог, как не мог и удержаться от того, чтобы сказать спустя некоторое время:
— Ну и что, весело здесь тебе? Медом, что ли, намазано? Иди, займись чем-нибудь…
И, наконец, получил достойно обескураживающий ответ:
— Но это моя спальня, господин.
«Чтоб мне сгинуть! — Ниротиль распахнул глаза, бессильно пытаясь придумать, как выпутаться из этой неловкой и глупой ситуации. — Надо ж было так опозориться… перед собственной женой!». И масла в огонь подлило то, что, взглянув на нее, он не увидел в ее глазах ни тени обиды. Ни капли слез. Зато там была затаенная хитринка, намек на ироничный смех и что-то, отдаленно напоминающее нежность.
Сонаэнь Орта за десять минут наедине уложила его на лопатки. Во всех смыслах. И не ее остроумие было виновато, а его упрямая грубость.
— Ну что ж, я же твой муж, — сдался, наконец, перед этим фактом Ниротиль, не делая никаких движений, — могу я тут находиться, в конце концов?
— Конечно, — согласилась она. Еще пару минут тишина требовала слов, но измотанный, полководец сам не заметил, как погрузился в спокойный сон без сновидений.
И без маковой настойки.
***
Проснувшись, он не сразу понял, что на дворе уже глубокая ночь. Мгновенно на ум пришли все незавершенные за день дела, и он чуть не рванулся по старой привычке прочь с постели — но достаточно быстро остановился.
— Ясень… где…
— Он спит, господин мой. Подать ужин?
— Сонаэнь, — вздохнул Лиоттиэль. Отчаянно не хотелось выбираться из пригретой постели. Еще меньше — идти куда-то… он неспешно сел. Знакомое походное серое одеяло вызвало закономерный вопрос:
— Откуда?
— Ясень перенес ваши вещи, — в полумраке ее лицо освещалось только плящущим огоньком масляной лампы.
«Удружил, скотина. Дай только окрепнуть — погоняю по плацу!». В том, что рано или поздно он попробует взять в руки меч снова, Ниротиль больше не позволял себе сомневаться. Год, два ли, пусть не всю прежнюю силу, но умения он вернет. Жаль только, что внешнюю красоту не вернет ничто. Почему-то об этом в присутствии Сонаэнь вспоминалось часто.
Волосы на раненой стороне головы отросли, прикрывают самый страшный шрам, на который самому мутит смотреть. Даже отсеченный кончик уха не так пугает. Ухо! Какая мелочь после всего, что с ним случилось.
И, как бы Ниротиль ни презирал мелочность и помешательство своего народа на внешности, ему было очень, очень обидно самому оказаться из тех, кто привлекательность навсегда потерял. Оборотни говорили, что шрамы украшают мужчину, что они — знаки доблести. Но шрамы-украшения не заставляли хромать, не кривили судорогами лица и вряд ли лишали телесной близости с противоположным полом.
