— Моя тоже одних девчонок приносила, — тоном недовольного погонщика племенных коров поделился собеседник, — сказал, возьму другую — и на тебе, три парня один за другим. Напугалась!
— Этих напугаешь, — пробурчал Линтиль.
— Ведьмы они, твоя правда. А лучше с ними, чем без них.
Ниротиль молчал. Положение спасало его от необходимости принимать участие в разговоре. Задушевные беседы никогда не были его сильной стороной. Он умел помогать своим воинам. Умел почувствовать, кого из них снять с поста и отправить досыпать, кого вообще развернуть с кочевья и отослать к семье.
А вот утешать словами не мог. С недавних пор разговоров вообще боялся. Добрая половина начиналась с сочувственных речей о том, как чей-то увечный троюродный дядюшка в сто тридцать пять чудил в борделях.
«Нельзя им дать раскиснуть, — решил Ниротиль про себя, — а то, не дай Бог, придется решать вопрос срочным набегом». Так в Сальбунии получилось. А чем закончилось? Ниротиль сжал губы, безуспешно надеясь отогнать картины прошлого. Недавнего и оттого все еще близкого, опасного, необдуманного.
— Кто-нибудь говорит на наречии мирмит? — поинтересовался у заставников Ясень. Нашлись трое.
— Идите и скажите им, что мы выполним их условия, — приказал Ниротиль, — скажите, что три дня нам потребуется, чтобы собраться.
— Мастер! — охнули его дружинники.
— Идите — и скажите. У нас есть два сокола. Я отправлю одного во Флейю, другого — Гельвину. Мы будем тянуть время. Но землю не сдадим.
***
Ниротиль привык к тому, что видит во время набегов на малые поселения. Привык к тому, что сам всегда на атакующей стороне, и почти никогда не на стороне защищавшихся.
В Руинах разве что не хватало кольев, выставленных перед воротами, да перевернутых телег — жалкая попытка противостоять разъяренной толпе, если атака все-таки случится. Что утешало Ниротиля, обученные бойцы могли противостоять горожанам с легкостью. Сколько жизней они унесут с собой прежде, чем сами падут?
Ночь казалась бесконечной, рассвет все не наступал. Полководец в тишине полночного Мирмендела в любом малейшем шорохе опасался угрозы нападения. То некстати скрипела колодезная цепь, то ухал где-то сыч… то в сарае вдруг просыпались кролики и затевали возню…
«Верно, это из-за ослабшего зрения я стал так чувствителен к звукам, — подумалось мужчине, — в данной ситуации приобретение весьма полезное». Он бездумно переставил чернильницу на край стола. Потом обратно. Повозил в ней перо туда-сюда, взъерошил порядком отросшие волосы, уронил голову на руки, готовый заснуть здесь и сейчас, удобно устроившись около письменного стола…
— Я постелила вам на лавке, — Ниротиль сам не понял, когда задремал. И откуда в его расслабленном теле вдруг появились силы на два быстрых прыжка и мгновенный обездвиживающий захват сзади.
Спину, поясницу, ногу залило горячей болью, он стиснул зубы, не позволяя себе отвлечься на… и только теперь осознал, что, словно в крепких объятиях, сжимает и держит сзади за волосы собственную жену. Она едва слышно пискнула в его хватке.
— Я и убить так могу, идиотка! — зарычал мужчина, разжимая руки, — никогда, твою душу сношать, не подкрадывайся ко мне сзади!
Сонаэнь тихо всхлипнула, пятясь от него прочь. Лиоттиэль потер руками лицо, не в силах успокоиться. Сердце колотилось, как мышь под кошачьей лапой. Хорошо, что из оружия у него при себе оказалось лишь перо. На белой рубашке леди Орты растекались чернильные пятна. Она тоскливо кинула взгляд на свое отражение в начищенных доспехах, украшающих угол кабинета.
— Жалко. Плохо отстирывается, — и тут же бросила опасливый взгляд на мужа, опасливый — и уважительный, — вы быстрее пантеры…
— Когтей мало, да и зубы сточил с годами, — он оперся о спинку стула, надеясь, что не подломятся ненароком ножки, — который час?
— Два часа пополуночи. Прошу вас, ложитесь.
— Что у ворот?
— Они разошлись, оставили две палатки и костер.
— Значит, не разошлись, — перевел для себя Ниротиль, рухнул в кресло обратно, — ложись сама. Я должен…
— Вам следует поспать.
— А ты не указывай мне! — он снова повысил голос на нее — и снова Сонаэнь промолчала в ответ. Мельком глянув на нее, Ниротиль увидел, что она плачет — беззвучно, с достоинством… даже специально отвернулась, изображая, что наводит порядок на пустых полках.
Злость на себя ничуть не уменьшила злости на нее.
— Указывать она мне будет, — заворчал Ниротиль, не отступая, — как бы нас не пожгли, пока я дрыхнуть буду.
— Вы в самом деле верите, что одолеете их? — спросила вдруг Сонаэнь. Мужчина размял плечи. Пожалуй, в прямой схватке ему не устоять, несмотря на то, что постепенно рефлексы самозащиты возвращались.
— Тебе что за дело?
— Вы забываете, что я тоже здесь живу.
— Если хочешь, я верну тебя в белый город, — он отвернулся от нее, мечтая только о том, чтобы за время сна ничего с заставой не случилось. Первый запал прошел, и он вынужден был смириться с ее правотой. Два или три часа сна поддержат его в состоянии, в котором у него будет шанс унести ноги, если заварушка все же начнется.
