А затем пришла страсть. Страсть новая, осознанная, темная. Ничего общего с тем прекрасным чувством, что заставило ее предложить себя саму в жены увечному полководцу, когда в госпитале только и говорили о том, как тяжела будет его судьба, если он выживет. Сонаэнь начинала свой путь в качестве супруги Ниротиля, ведомая чуть тщеславным желанием возвыситься своим самопожертвованием; теперь это желание оставило ее.
Потому что она не могла смотреть спокойно на то, как кривится ее муж по утрам, вставая с постели — сначала тянет одну ногу, потом другую, потом, сжав зубы, спускает их на пол, беззвучно ругаясь. Точно так же он делал все: стискивая зубы и терпя. Все теперь стало трудно воину, который когда-то покорил с первого взгляда ее сердце, на ходу взлетая в седло и правя жеребцом так, словно на нем и был рожден. Когда-то он управлялся с щитом и мечом, как она с иглой и наперстком — даже не задумываясь, а теперь ему трудны стали самые обыденные вещи, самые простые движения.
Потому что у нее были две соперницы, не оставлявшие Ниротиля. Первой имя было боль, и она нещадно мучила своего возлюбленного, а вторая не только ничем ради него не жертвовала — она еще и предала его в самый тяжелый момент его жизни, а все равно по-прежнему была им любима.
Амрит Суэль. Это имя повторяла Сонаэнь перед сном, когда белая пелена из ненависти, страсти, отчаяния падала перед ее глазами, рушила вдребезги мечты о счастье.
Он не должен был любить предательницу. Ни желать, ни любить, ни даже помнить. Он должен был желать свою леди, верную, преданную ему, но — он не желал. И то, как он оставил ее на брачном ложе, и на следующий день уехал, даже не попрощавшись, окончательно заставило сердце Сонаэнь разбиться.
Она не знала, должна ли больше ненавидеть соперницу или своего мужа; но семена ненависти, посеянные оскорбительным отказом, всходили одно за другим.
И у нее больше не было желания растить что-либо иное в опустошенной душе.
*
Три письма, полученные за три месяца в Руинах от Ниротиля, покинувшего Мирмендел, сообщали сухо о том, что полководец воссоединился с частью своей дружины, стоявшей под Раздолом, затем выдвинулся к Лунным Долам и Отрогу, и, наконец, достиг Флейи. О себе Ниротиль писал скупо: здоров, занят, возвращаться не планирую. Сонаэнь, первый месяц ждавшая его возвращения со дня на день, вынуждена была взять на себя руководство хозяйством заставы, и ужаснулась тому, какой нравственный упадок одолел немногочисленных оставшихся при Руинах вояк.
Без военачальника они ленились с утра и до вечера, проигрывали друг другу скромные средства и целыми днями ничего не делали, разве что праздно шатались по окраинам Мирмендела, изредка задирая безответных мелких торговцев. Призывать их к порядку Сонаэнь после первой же попытки прекратила.
Единственной, кто служил ей опорой, оказалась Триссиль. Поначалу внушавшая отвращение десятница быстро завоевала сердце леди Орта.
В первый же день отсутствия Ниротиля воительница ввалилась в спальню хозяйки, не стучась, и с порога бесцеремонно заявила:
— Я спала с твоим мужем только один раз, это было давно, этого не повторится. А трогать его за что надо я трогала. И трогать буду. Хочешь — дерись, хочешь — бранись. Но он при мне и кишками своими харкал, и в трубочку мочился полгода, покуда я за ним ходила, так что не обессудь, сестрица. Делить нам нечего.
Сонаэнь вынуждена была оценить эту обескураживающую откровенность. Ружанка ничуть не походила на приятельниц из благородных семей или хотя бы обычных воспитанных горожанок. Светские беседы с ней быстро превращались в балаган. Кочевница искренне недоумевала по поводу принятых этикетных обращений или деления тем на пристойные и недопустимые.
Она же оказалась бесценным источником информации о прошлом и настоящем Лиоттиэля.
И о его первой жене.
— Такой шлюхи еще поискать, — вздохнула Триссиль, когда Сонаэнь подвела разговор к личности Амрит. Высокий хвост ее иссиня-черных волос качнулся, когда она самой себе кивнула. Леди Орта задумчиво покатала кубок между ладоней.
— Но что-то в ней было.
— Да ничего, кроме щели между ног… прости, твоя милость…
— Она до сих пор дорога ему! — как ни старалась Сонаэнь сдержаться, слезы, раз прорвавшись, зазвенели в высоком голосе, и воительница опустила голову.
— Наши женщины сказали бы, что она его приворожила, — осторожно добавила Трис. Леди отняла руку от лица, строго глянула на советчицу:
— Никакой черной магии в моем доме. Никаких колдуний и гадалок, предупреждаю.
— Я же просто предположила, — скучное лицо Триссиль могло бы обмануть лишь полного идиота. Сонаэнь поджала бледные губы.
— Расскажи мне о ней. Расскажи все, что знаешь.
Но посидеть и пошептаться с Триссиль удавалось редко. Много чаще можно было что-то выведать у воительницы, когда обе они работали в поле, только тогда все вокруг могли бы услышать громогласную Трис, а этого Сонаэнь не желала.
