— Что я тебе, сука течная, что ли? — вознегодовал воин, и Сегри повел его к Трис.
Зубы сжались сами собой. Заскрежетали. Стиснув их, Ниротиль сглотнул, не посмел отвернуться. Он мог пережить любую ужасную картину ранений, но запах — запах было вынести гораздо тяжелее. Трис издала неясный звук, полувопрос, полуприветствие.
— Это я, лиса, — тихо сказал он, — это я, твой капитан.
— Я не могу снять повязку с глаз, — тут же сообщил Сегри, — не наклоняйтесь! От вашего дыхания ей будет больно. Это же ожоги.
— Прости, Трис. А что, нечем обезболить? да я сам могу найти сколько угодно…
— …дурмана, — усмехнулся Сегри неприязненнно, — ей нельзя вдыхать — обожжены легкие. Нельзя пить вина. Боюсь, много времени пройдет, прежде чем славная воительница встанет в строй.
«Не нужна она мне в строю, но ей больно», — но Тило вовремя прикусил язык, не сказал ни слова. Он снова взглянул на правую руку Трис; оставшиеся пальцы были вставлены в какие-то хитроумные приспособления мастера Сегри и завернуты в пропитанную мазью влажную тряпку. Госпитальер, заметив его интерес, поманил его за собой.
— Огонь не дал ей истечь кровью. Но я не знаю, сохранит ли рука способность двигаться.
— А заражения не будет?
— Меня больше тревожит ожог на шее. Рваная рана на груди — тоже опасна.
Ниротиль зажмурился, старательно изгоняя нахлынувшие воспоминания. Звуки. Запахи особенно: горящая живая плоть, тлеющая кожа — от одного только смрада его выворачивало, но это было ничто, рядом с тем, что испытывали жертвы огня.
— Хочу видеть ее живой, — сдавленно ответил он лекарю, — это все. Как только можно будет, дай ей что-нибудь от боли. А Хедар? Ему можно помочь?
— Чем я занят, брат-воин? Иди; кого возможно, мы спасем. Она сильная. Как и тот паренек, — Сегри вздохнул, — но я ничего не смогу поделать с кровотечением. Если оно начнется…
— Триссиль, драная ты лисица, не смей сдохнуть, — проигнорировав слова госпитальера, Ниротиль все же придвинулся ближе к лицу раненной, — все вы, подлые гады, все поумирали, побросали меня, еще и тебя я не лишусь.
Она всхлипнула, Сегри зашипел о том, что женщине нельзя плакать, но полководец знал, что значит плакать без слез. Она это тоже умела. Как все в войсках Элдойра.
— Весельчак подождет. Дай ему достаточно насолить райским обитателям прежде, чем мы вместе его хорошенько отпинаем за дезертирство.
Трельд и она всегда были той еще парочкой. Безрассудная половина его присягнувших оруженосцев. Безрассудная половина его самого.
Вместе со всеми стоя у могил, в которые опускали павших в подземных коридорах Флейи, Ниротиль был зол и растерян.
Полководца занимали невеселые думы. Конечно, он смог исцелиться после тяжелых ран. Что стоило ему двух лет жизни и двух неудачных браков. Тило сдержал усмешку. Маячившая у его палатки фигура Сонаэнь заставляла сердце приятно согреваться. Даже издали, даже с не до конца вернувшимся зрением, Ниротиль мог ощущать гложущую ее вину и раскаяние.
Гневаться на нее было бесполезно.
— Вы позволите поговорить с вами? — пролепетала Сонаэнь, встречая его у палатки, но держась на почтительном растоянии. Он замер, размышляя.
— Нет, не позволю.
— Накажите меня, но позвольте…
— Леди Орта.
Он открыл было рот, чтобы прикрикнуть, но — это было также бесполезно, как кричать на каменные стены.
— Зайди, госпожа. Встань здесь, — он тяжело опустился в раскладной стул — тот тяжело заскрипел под весом вооруженного мужчины, — говори.
Его жена — изменница, напомнил себе Ниротиль, — сцепив руки, опустила голову и почти скороговоркой забубнила:
— Мой господин, вы вправе лишить меня жизни, вправе меня наказать голодом или ссылкой, но все, что я по ошибке делала, я делала под влиянием ложного убеждения, под действием обмана, я… Никогда, я всегда полагала, что вы равнодушны к моему присутствию, а это — и он, и…
Она заплакала. Устало глядя сквозь нее, сквозь окружающий их спешно разбитый лагерь в упавшую на Предгорья зимнюю ночь, Ниротиль задавался вопросом, как бы ответил на это Ревиар Смелый. Эталон рыцаря и полководца, величайший из воителей — что он бы сделал? «Спрошу, когда увидимся, — решил Ниротиль, — не то, как Сонаэнь, напридумываю себе… Однако, пора с этим кончать».
Сонаэнь, однако, не планировала так быстро завершать свой спектакль. Он убрал колено в сторону, когда она опустилась перед ним на землю, с мольбой заглядывая в его равнодушное лицо.
— Ты все сказала?
Было бы утро. Была бы прекрасная, залитая солнцем, довоенная Саба, где за ажурными решетками скрывались пышноцветущие сады, а свадьбы собирали полгорода на торжественных шествиях. Была бы она, Сонаэнь, перед ним на площади, признавшаяся в измене…
И тогда я бы не смог опустить клинок на ее шею. Или затянуть узел веревки на ней. И вывести ее на площадь тоже. Бедная девочка.
Он встал, убирая колено из-под ее дрожащих, горячих ладоней. Срочно требовалось раздеться и хотя бы пару-тройку часов провести во сне.
