— Ты видела саваны? — негромко поинтересовался он, медленно стягивая кольчугу, — видела наших мертвых? Двадцать восемь единобожников, пятеро огнепоклонников — потребовались погребальные костры, но их еще не запалили. Это сделают не раньше, чем хотя бы одного из убийц не положат туда же. Сними сапоги с меня.
Она повиновалась с готовностью, шмыгая носом и утирая слезы рукавами своего серого платья.
— Так все мертвецы — это твоя добыча, милая, — еще ниже опустив тон своего голоса, молвил Ниротиль, — если бы не твоя измена… — он почти с наслаждением выговорил это слово, — но это предопределение Божье, думаю. Так или иначе, мы бы схлестнулись. Лияри ненавидел меня слишком долго, он так просто никогда не отступил бы.
— Он вас не ненавидит.
— А, ты подала голос! Хорошо же. Скажи же мне, милая жена, из-за чего весь этот сраный город тогда гудит, как осиный рой? — он подставил ее рукам вторую ногу в тяжелом сапоге, — не из-за его жадности, жажды наживы и предательства? Может, из-за вашей с ним великой любви?
— Вы ничего не знаете о любви, — она замерла у его ног с сапогом, упрямо сжав губы.
Горечь и обида обожгли Ниротиля, как будто выплеснутые раскаленными на его сердце.
— А ты знаешь!
— Я знаю.
— Дай угадаю. Он читал тебе стихи? Пел песни? Держал за руку и любовался с тобой видами природы? — ревность присоединилась к прочим бушующим чувствам, перехватывало дыхание, Ниротиль пнул сапог, едва он оказался у нее в руках, — какая печаль, что я не знаю ни одной песни, кроме солдатских, а природой любуюсь, когда приспичит отлить в степных кустиках!
Она подняла на него свои большие грустные глаза.
— Вы не знаете, о чем говорите, — повторила леди Орта уже без страха, твердо, — вы не знаете, что такое любовь, мой господин. Я не виню вас за это. Вам негде было научиться.
— Успехов в твоем учении, в таком случае. Попроси у своего «наставника» веревку или лестницу, и я с радостью отправлю тебя к нему. Я предлагал тебе уйти! — наконец, он не мог больше оставаться спокойным, — предлагал тебе найти себе ровню! Но ты хотела быть женой полководца.
— Я хотела вас любить! Если бы вы хотя бы говорили со мной… Если бы не били…
— Да о чем с тобой, кретинка полоумная, говорить? — взорвался Ниротиль, — и когда я тебя бил? У тебя сломаны кости? Ты истекаешь кровью? Не можешь спать из-за боли? нет? Так вот я не бил тебя, в таком случае. Тебя вообще никто не бил.
Она хмуро отвела взгляд.
— Нам не понять друг друга.
— Чего понимать, — буркнул Ниротиль, — еще одна моя ошибка. Умею выбирать женщин, чего уж там, даже вслепую.
— Не смейте!
Ему захотелось ее ударить; по-настоящему, больно, может, до крови. Но он знал, что не сможет все равно.
— Вы останетесь здесь на ночь? Я нужна? — ледяным тоном спросила Сонаэнь.
— Тебя только и не хватало, подстилка флейянская, — зло проскрежетал он на сальбуниди, широким шагом удаляясь из собственного шатра.
Что ж, подумал он, кое в чем брат Гана оказался прав. Второй брак затмил первый. Амрит Суэль была забыта. Она умела вымогать подарки, внимание и ревность. Никогда не замахивалась на большее и знала свое место. Сонаэнь Орта вот-вот могла стать причиной новой войны.
Или небольшой осады.
*
…Сальбуния горела. Длинную мощеную дорогу, ведущую к воротам, они проезжали молча. Ни у кого не хватало духу взглянуть на тела, висящие вдоль кипарисовой аллеи. Когда кипарисы заканчивались, видны были установленные колья — для особо яростных из салебских защитников. Их было много, жертв налёта. Почему-то в основном торговцы. Торговцы, ремесленники, мастеровые. Гораздо реже воители. Почти никогда шлюхи.
Они увозили раненых. Слава Богу, его мастера меча, оруженосцы остались целы. Полководец привык полагаться на их преданность и безукоризненную исполнительность. Мастера войны окружали себя верными воинами, отказавшимися от всех титулов и благ, принесших обет навсегда остаться клинками своего повелителя, но на деле немногие оставались оруженосцами долго.
Его же остались с ним на всю жизнь. Ясень, Линтиль, Трельд. И Трис — он не был уверен, можно ли ее тоже к ним отнести. Все они были такими разными — и все были похожи. Отважны, с некоторой долей безумия. Как княгиня, что ехала рядом прочь от разоренной Сальбунии, под гнетом воцарившейся тишины и собственного изнеможения. Этельгунда Белокурая молчала. Рискнув снять шлем, она распустила длинные волосы и подставила лицо ветру.
— Как живот? — спросил полководец, — Твое это, женское? Сильно болит? Не хочу видеть как ты свалишься под копыта моему коню.
В ответ он услышал лишь что-то вроде «не дождёшься».
В свое время он застал ее после выкидыша на позднем сроке, и прошло три месяца, прежде чем она оправилась от последствий. Эттиги с трудом переносила женские хвори. Она раз пожаловалась, что устала выздоравливать от поражений. Ниротиль тогда не один день вздрагивал, вспоминая ее беспечное: «После проигрыша меня всегда кто-нибудь из победителей да трахал, так что повидала я всякое».
