Зайдя в отделение в коридоре по пути в свою палату мне встретилась, лет двадцати пяти деревенского вида толстушка. В руках у неё было мокрое полотенце, судя по всему она шла из туалета, куда ходила его намочить. В бараке я её видел впервые. По её пышным формам можно было сделать вывод, что она не была наркоманкой или туберкулёзницей из соседнего барака. Лицо у неё было встревоженное вид уставший, она мельком взглянула на меня заплаканными глазами и скрылась за дверьми палаты, в которой лежал Мураш. В моей комнате всё было без изменений, будто я и не уезжал, всё также мерцал непонятно для чего включенный беззвучный телевизор, скорее всего в моё отсутствие не отключавшийся не на минуту. Немец, лёжа на кровати с кем-то переписывался по телефону, бедняга цыган продолжал страдать. - Чё кто помер? - спросил я Немца.
- Да вроде все живы - ответил тот.
- Чё жужжал барак походу в выходные?
- Да нет тихо всё без особо ярких, в шестой на пробку наступили, второй день пьют, врачи два раза ментов вызывали, сейчас спят вроде.
- Чё это за девка толстая к Мурашу только что зашла? - - Баба евонная, она вместе с матерью евошней вчера вечером приехала у него ночевали. Минингитчика на турничку вчера с утра увезли вот они на его шконке и спали.
- А что Мураш поплохел? - удивлённо спросил я.
- Да всё походу Мураш приберётся на днях, вроде говорят в коме я не ходил, не смотрел. - - Он так то не чего бодренький же вроде бы? Что "освежался" чем то что ли? - продолжал я расспрашивать неразговорчивого соседа.
- Как ты уехал они в троих взяли героина грамм Казанок, Лаша и он. У Мураша оказывается лаве были. Ночь пробегали тут, на следующий день Мураш грузиться стал, накубатуривать. Разговаривать перестал, лежал, к стенки отвернулся не вставал. Прошлую ночь уже в туалет не ходил, говорят на прадол прямо из палаты ссал, потом в комму впал и всё. Врачиха матушку вызвала, а хрена толку он уже не узнаёт ни кого всё походу.
Мне хотелось сходить к Мурашеву в палату посмотреть на него, но было как то неудобно ходить глазеть при родственниках и так горе у людей. Да и что я там не видел? Вряд ли я мог увидеть там, что то новое. На фоне ослабленного СПИДом иммунитета туберкулёз сделал своё дело ну и конечно же в очередной раз не обошлось без героина, поставившего точку в жизни несчастного. Сценарий вырисовывался в моём сознании вполне обыкновенный, освободившись из лагеря, Мураш попал под спасительный для него контроль жены и матери. Немного отъелся и подлечился на воле, свобода придавала ему сил на радость всем пошёл на поправку, потом на семейном совете решили, что самое время лечь в больницу и попробовать с помощью врачей восстановить истерзанный грехами организм, про не менее истерзанную душу, конечно же, никто не вспомнил. Которую надо было лечить в первую очередь с помощью Христа, про которого конечно все знали и не раз даже слышали и видели своими глазами, как он исцелял таких как он. Но значимости этому не придавали, а может и не знали о прямой взаимосвязи между душой и телом. Не знали и о том, что в первую очередь заботиться надо, прибегнув всей семьёй к Богу, о здоровье духовном, надо попробовать победить страсти, которые являются корнем всех бед.
Конечно же, Мураш торжественно всем обещал, да и сам в это свято верил, что колоться он больше никогда не будет и вообще подумывает в ближайшее время даже бросить курить. Сейчас немного подлечится и обязательно устроится на работу, куда-нибудь в бригаду отделочников или в столярку. Но как только остался без материнской опеки, оказавшись в больницы, сразу попал из-за духовной своей слабости под влияние бесноватого Казанка, в очередной раз не удержался от соблазна страшного наркотика, губительную силу которого не раз испытывал на своей шкуре и поплатился за это жизнью. Интересно крещёный он или нет? - подумал я, - надо будет спросить при случае у матери.
День прошёл как обычно, как говорит Немец без особо ярких . Единственное что привлекало внимание, не только моё а наверное всех обитателей барака это с каждым часом всё усилившиеся стоны , лежавшего в коридоре зоновского приятеля Казанка тоже лет пятидесяти, по прозвищу Ворон. У него, судя по всему от цироза печени вздулся до неимоверных размеров живот, нестерпимая боль постоянно усиливалась. Напрасно надеясь на помощь медсестры, которая из-за отсутствия сильных обезболивающих препаратов не могла ему ничем помочь, он всё громче и громче кричал, не переставая долбить кулаком в стену и материться.
