— Говорил же, давайте по-хорошему, — проворчал Глеб, поднимая майора на ноги и закручивая ему рук за спину. — Нет ведь, надо было револьвером тыкать. Чуть не убил вас. Из-за вас же.
Роман всё-никак не мог прийти в себя, так что пришлось буквально тащить его на себе, из-за чего обратный путь сильно затянулся. Весь организм потряхивало, то ли от холода, то ли от адреналина, то ли от такой бездумной траты атмана, а то может и всего вместе разом.
Почти обессиленный Глеб под локоть затащил в дом ещё полуоглушенного Романа. Вся одежда промокла насквозь, в тепле комнаты с неё валил пар. Все обитатели особняка Лазарева были в каминной, словно нетерпеливо дожидались их возвращения. Ни Апрельский, ни Мартынов, со злостью подумал про себя Глеб, конечно же и не подумали помочь ему ловить беглеца.
— Слава богу, вы живы, — сказал Порфирий, подбегая ближе. — Они все сразу разбежались, пришлось носиться тут, всех обратно созывать-собирать, угрожать. А я не пастушья собака, знаете ли!
— Я тоже рад, что вы живы, — лязгая зубами ответил Глеб. — Подайте стул кто-нибудь!
Тут же услужливо подскочил Мартынов, поставил стул посреди комнаты и Буянов посадил на него пойманного майора.
— Ну что молчите, голову повесили? — спросил Глеб. — Всё, отбегались. Теперь рассказывайте.
— Идите к черту, — угрюмо отозвался Роман, продолжая смотреть в пол.
— Сын, — послышался твердый голос старика Лазарева. — Вспомни о чувстве собственного достоинства. Рассказывай всё.
— Что? — глухо спросил майор и Глебу показалось, будто тот всхлипнул.
— Яд и шприц твои?
— Мои…
Он сказал это едва слышно, но в комнате висела такая тишина, что слова прозвучали, как удар по металлу.
— Зачем? — спросил Лазарев.
— Хотел… хотел… хотел подмешать его тебе. Или вколоть. Не знаю. Не придумал. Не решился…
— Зачем? — повторил Лазарев.
— Долги… Очень много… Проиграл в карты… А на службе почти не платят… Не знал, как выпутаться…
Роман отвечал медленно и отрывисто, словно каждое слово давалось ему с болью, раздирая горло.
— Какой позор, — прошипела Апрельская.
— Ужасный, ужасный несмываемый позор, — поддержал её муж.
— Ты мог просто прийти ко мне, — в голосе Лазарева слышалась неприкрытая горечь.
Майор нервно пожал плечами.
— Дал бы ровно столько чтобы покрыть долги? — сказал он. — А что потом? Снова возвращаться к обычной жизни? Когда я мог бы продать этот дом и до конца дней своих ни в чем себе не отказывать? Мне уже сорок лет, я устал, я просто хотел пожить для себя…
— Какой позор, какой мерзавец…. — продолжала нудеть Апрельская.
— Замолкните, — оборвал её Лазарев. — Это мой сын. И я не позволю его оскорблять в моём доме. И что бы там он не хотел сделать, его проступок — это мой проступок.
Глеб положил руку на шею майора, по сознанию будто кнутом хлестнуло чужими эмоциями. Добела раскаленный стыд, жгучий, пульсирующий, как бьющая фонтаном кровь. Отчаянье и смятенье…
— Я ничего не успел сделать, — доносился до его слуха, будто сквозь вату голос майора. — Хотел, да… Но не решился. Испугался. Когда увидел записку с угрозой, которую кто-то прислал… Даже на такую низость не нашел в себе смелости. Я не знаю, кто отравил виски. Не знаю, кто пытался убить моего отца. Не знаю, кто прислал ему эту записку. Я никого в свои планы не посвящал. Не знаю, кто и как мог узнать. И не знаю кто отравил. Клянусь, это правда.
Глеб опустил руку, чувство стыда жгло майора так сильно, что мозг обманывал, будто об него действительно можно обжечься.
— Что-то вам не помешало это попытаться убить меня, — Глеб скривился. — Тут-то вы что-то угрызений совести не испытывали, когда стреляли в лесу.
— Хотел бы убить — так первой пулей убил бы, — устало ответил майор. — Вы сами гнали меня, как дичь, я только защищался.
— Глаза бы я тебе выцарапал, — прошипел Порфирий, — защищался он!
— Какой стыд! Мерзость и подлость! — Мартынов с криками вскочил с места и начал ходить туда-сюда. — Поверить не могу, что вы могли на такое решиться! На вашем месте я бы взял пистолет с одним патроном, да…
— Прекратите, — прикрикнул на него Лазарев. — Это не вашего ума дело, господин Мартынов. Сядьте и успокойтесь.
Тот покорно опустился обратно, всем своим видом выражая клокочущее в нем негодование. Взял жену за руку, которая продолжала весь вечер изображать из себя часть интерьера, что-то сердито зашептал ей на ухо.
— Что вы скажете, Глеб Яковлевич? — спросил старик.
— Кажется, — неуверенно начал Глеб, — он говорит правду. Не чувствую в нем лжи. только стыд и раскаяние.
— Хорошо, — медленно покивал Лазарев. — Хоть это хорошо…
Он надолго погрузился в молчание, пока все остальные в комнате ждали его вердикта.
— Глеб Яковлевич, прошу, — сказал Лазарев, будто разом постарел на два десятка лет. — Сопроводите моего сына в его комнату и заприте там. Не могу его видеть. Я потом решу его дальнейшую судьбу. Если он говорит правду, значит крови на его руках нет. Если врет… Решу либо сам, либо руками правосудия.
