— Ой, как мы заговорили-то? — Порфирий поуютнее устроился в складках одеяла. — Перешли на витиеватый слог и образность мысли, как только пришлось оправдываться? Я уж заприметил, что как только надо искать себе оправдания, так вы Цицерон. В противном случае и слова из вас не выжать. Сплошное игнорирование. И про какие же это ваши успехи, за минувшие сутки, идёт речь, разрешите поинтересоваться? Что же входит в это ваше многозначительное «всё»? М-м-м? Поймали невиновного и проворонили где-то револьвер? Вы про это?
— Я очень рад, — в тон коту ответил Глеб, — что из моей поимки голыми руками вооруженного преступника, вы, как говорится, самую суть ухватили.
— Что ж вам теперь, медаль дать? Э нет, друг мой, мы тут на частной службе. Медалей нам с вами не видать, как собственных ушей.
— Знаете что, Порфирий Григорьевич?
— Что?
— Вы совершенно несносны, когда голодны.
— Ну так решите уже эту проблему, Глеб Яковлевич.
С боем, но Глеб всё-таки выторговал себе право сначала принять ванну. Долго нежиться в горячей воде, конечно же, не удалось, потому что кое-кто сразу же начал настойчиво долбить лапой в дверь.
— Вы там утонули что ли? Почему вы не отвечаете? Я за волнуюсь, между прочим! Хоть вам и всё равно!
Пришлось вылезать и одеваться. Этим утром в особняке Лазарева жизни было ещё меньше, чем в мертвецкой. Глеб с Порфирием спустились на первый этаж никого не встретив. Не слышно нигде было и хоть отдаленного разговора.
— Похоже, все попрятались по своим комнатам, — заметил кот.
— Или их никто не будит спозаранку, — буркнул Глеб.
Беглого взгляда за окно хватило, чтобы понять — из дома можно выбраться только на бульдозере. Ни на что не надеясь он снял телефонную трубку — тишина. Провода за ночь тоже не починились магическим образом.
От этой мысли Глеб хмыкнул. В его мире «магическим» обозначало примерно «никаким». А в этом мире, кто его знает, может и сидит где-то маг-телефонист, ругаясь в седые усы тратит драгоценный атман удалённо скручивая порванную линию. Потом под рюмочку водки идёт отмечать день радио…
Глеб встряхнул головой. Не время было отвлекаться, воображая себе местные профессиональные праздники.
Единственным найденным человеком оказалась Акулина, со все ещё раскрасневшимися от слёз глазами. Она тоскливо сидела на кухне и не зная чем себя занять нарезала тесто на полосы, соединяла и снова разрезала.
— Алексей Степанович из комнаты не выходит, — со вздохом сообщила она, вытерла руки о полотенце и почесала Порфирия за ушком. — Плохо ему, из-за сына. Кошмар-то такой. Видное ли дело, родной сын хотел отравить? Ужас, батюшки, ужас. Как же так? Как же Роман Алексеевич-то сподобился-то на такое, а? Маленький ведь такой хорошенький был, такой постреленок озорной. Забежит, бывало на кухню, яблоко хвать и ну бежать. А тут, здрасьте-помилуйте, отравить! Ужас.
— Ужас, — поддакнул Глеб. — Алексею Степановичу-то только на душе плохо? Он себя хорошо чувствует?
Ещё не хватало, чтобы из-за нервов старику сделалось с сердцем плохо. Никакой врач сюда не проберется, чтобы помочь.
— Вроде как, — Акулина пожала округлыми плечами. — А так-то поди знай, когда вся душа разбита. Иди, говорит он мне, возьми выходной, родная. Сегодня всё равно есть не будет никто, боятся все и не выйдет никто, позапирались. Не до кушаний им, дескать.
— Похоже на то, — покивал Порфирий. — А что там насчёт кушаний, говорите?
— А я и не сготовила ничего, — в голосе кухарки слышалась смертельная обида. — Ну как и в самом деле душегуб кушанья отравит, а я потом крайняя? Не хочу, чтоб люди потом слухи пускали, дескать Акулина, злодейка, народ травит. С ума, скажут, сошла старуха. Увольте меня, не понесу я крест такой.
— Паранойя добралась и до нашей кухарки, — заворчал Глеб в сторону, так чтобы Акулина не слышала. — Ситуация накаляется, того и гляди до поножовщины докатятся.
— А так продуктов хватает, — сказала Акулина и сердито взмахнула полотенцем. — И овощи есть, и фрукты, и мясо, и консервов каких хочешь.
Порфирий, будто скаковой конь, прянул ушами.
— А что, — сказал он. — Глеб Яковлевич, консервы это выход? Ну не мог же наш злодей уж всё сверху-донизу в доме перетравить-то?
— Не мог, — кивнул Глеб. — Не будем поддаваться общей панике и падать в пасть безумия.
Акулина махнула рукой, указывая где стоят консервы, наотрез отказавшись даже притрагиваться к ним.
— Случись вот чего, — сказала она, — ауру мою на банке найдут и всё, поедет Акулина, бедная-несчастная, в тюрьму. Не всплакнет никто, слезинки не проронит, передачки не пришлёт.
Чтобы совсем-совсем никто на неё не мог подумать она и вовсе вышла из кухни, словно опасалась, что «случись чего» и всё равно обвинят её, мол, взглядом отравила.
— Безумие страха позаразнее многих эпидемий, — прокомментировал ей вслед Порфирий.
— Это точно, — отозвался Глеб, придирчиво осматривая банки на предмет проколов, вскрытий или чего-то такого.
