— Адель, певицу, убили тоже вы, — констатировала Анна. — Мы просто думали не о той брюнетке. Мартынов встречался с вами.
— И заметьте, я заплатила ему. Но когда он решил продолжить шантаж… — госпожа Успенская сделала паузу. — Адель отравила его, но её убийство — это опять же случайность.
— Не вы ли сказали, что все случайности не случайны? — напомнил Буянов.
— Некоторые уж точно. Например, знакомство Павла с вами едва не разрушило весь план, но, как видите, теперь всё сложилось наилучшим образом. И если вы желаете сейчас же уйти, то можете так поступить, но без вашей подруги.
Госпожа Успенская прошептала ещё пару слов, и Буянов обернулся, услышав вскрик Анны.
Вмиг свет, возникший вокруг статуэтки, будто окутал Воронцову и потащил её ближе к Ольге. Прямиком сквозь стекло, внутрь купола. Буянов попытался вырвать Анну, но едва он коснулся сияния, как его точно ударило током, откинув назад. От падения его удержал Успенский. Всё это время он скорбно молчал:
— Мы бессильны, Глеб Яковлевич, — шепнул он Буянову. — Её не остановить.
— Ничтожество, — прошипел Порфирий Григорьевич, а Глеб лишь вырвался и, невзирая на боль, пронзающую тело, кинулся к Ольге:
— Давайте, вы Анну отпустите, мы с вами как-нибудь побеседуем. Я попробую понять, что вы хотите, и как я вам могу с этим помочь? Хорошо? Отпустите Анну, и мы всё уладим. А если нужна жертва, то возьмите меня. Да простит меня Анна Витольдовна, но я моложе.
Ольга улыбнулась ему с той нежностью, с которой улыбаются акулы, видя жертву:
— Поймите же, Глеб, мне недоставало всего лишь одного — последнего элемента. Того, чью молодость я заберу. Я хотела использовать для этого Павла, но вы сами привели сюда источник куда лучше.
Глеб хотел возразить, но в этот момент Ольга вскинула руку со статуэткой вверх. Затем она выпалила несколько длинных слов, и вся эта безумная конструкция вмиг ожила. Свет, сорвавшийся со статуэтки, отразился от зеркал — сначала десятком, затем миллионом лучей, окутавших Успенскую и Воронцову белым коконом… И вмиг схлынуло.
Но Анна… Анна… Лицо Анны стало лицом древней старухи, исчерченным глубокими бесчисленными морщинами. Её волосы полностью побелили, истончились. Глаза потеряли цвет и помутнели. Воронцова в ужасе, не в силах найти слов, смотрела на десятки своих отражений в расставленных повсюду зеркалах.
— Что ты наделала? — в бессильной ярости Порфирий напрыгивал на стеклянный купол, пытаясь пробить его лапами.
— Всего лишь забрала то, что ей не нужно. Что она променяла на работу и одиночество. То чего она не достойна. Её молодость. Ваша подруга пожертвовала мне свою, за что я ей очень благодарна.
Успенская начала безумно смеяться, пританцовывать, размахивая подолом платья, будто маленькая девочка.
— Глеб Яковлевич, не надо…
Глеб смотрел на Успенскую. Схватить её, сдать в полицию, доказать все убийства, которые она совершила ради этого безумного эгоизма — навеки остаться молодой. Это будет правильным поступком, то, как должен был повести себя стажёр магической полиции. Поступить так и оставить Анну наедине с украденной у неё молодостью, десятилетиями жизни, когда теперь Успенская и через полвека останется такой же, как и сейчас?
Он вскинул руку и нажал на спусковой крючок. Стеклянный купол лопнул разом, будто воздушный шарик, и за этим треском не был слышен последний возглас Успенской, которой пуля угодила в грудь. Она в немом крике открыла рот, схватилась за грудь, упала навзничь, исчезая в мириаде медленно опадающих стеклянных осколков, сквозь которые пробивались вверх от тела Успенской жёлтые и розовые нити искр. Они хлестали во все стороны, с оглушительным грохотом разбивая зеркала за спиной Глеба. По потолку побежали жёлтые языки огня. Но ему некогда было задумываться о магической природе огня или том, что здесь может гореть.
Глеб, отбросив револьвер, рванул вперёд, подхватил Анну на руки, зашипев от боли в простреленной руке.
— Порфирий, уходим!
— За мной.
Кот рванул вперёд рыжей молнией, указывая дорогу. Рассыпавшись в прах, зеркальный лабиринт открыл прямой путь обратно к лестнице, ведущей наружу, но вместо острых обломков стекла под ботинками Глеба хрустело что-то, куда больше напоминающее сахар или прессованный снег.
Вырвавшись на поверхность, прямо в морозную праздничную ночь, Буянов оглянулся, увидел как вслед за ним надрывно кашляя поднялся Павел и без сил рухнул на пол.
— Чёрт с ним, — буркнул Буянов, осторожно опуская Анну на снег. В лунном свете постаревшая Воронцова походила на призрак самой себя — хрупкая и иллюзорная. Встретившись взглядом с Глебом, она прищурилась:
— Вы не должны были так поступать, — прошептала Анна. — Мы должны были арестовать Успенскую, а не…
Глеб только хмыкнул.
— Должен был. Но поступил так, как поступил. И ради вас сделал бы это снова.
— Звезда сияет, — произнёс Порфирий Григорьевич, садясь рядом с ними.
